Тоня любила лето, любила чай из шиповника. Так приятно пахнет. Сладкий, с сахаром, когда заболел или просто так. Девчонки пытались несколько раз заварить пару чашек, но вкус получался совершенно не тот. Наверное, уже и не повторить. И всё же в лесу рос тот самый шиповник, и его было действительно много. Колючий, красивый и сотня красных как кровь ягод на нём.
А Оля любила зиму. Может, сказывалось детство на Южном Урале, где что ни год, так шесть месяцев зимы с ноября и по конец апреля. Хочешь или не хочешь, а полюбишь. А может, зимой есть смысл носить любимые ушанки, любовь к которым у неё появилась от дедушки. Такая привязанность к вещам, которая просто есть.
Гнетущая тишина отдавалась в мыслях тревогой. Только завывающий ветер перебивал это беспокойство.
Вдруг Тоня громко заявила: Скоро придём!
Да-да, немного осталось, вон уже и здание какое-то.
В метрах пятистах от них было КПП. Само оно было небольшое. Там стояло несколько побитых «Зилов» и «Уралов» и ещё больше легковушек. В полуразрушенной будке, в которую Тоня заходила уже в своей каске, не нашлось ничего интересного, помимо залежалой бутылки водки от 77-го года. Удивительно, как за столько лет чекушку никто не прибрал к рукам, да и сама она была, как новая. Этикетка гласила: «Срок хранения: 4 года. Хранить в закрытой таре. Избегать попадания прямых солнечных лучей».
Оля-я-я, смотри, что нашла!
Сейчас, иду-у! Оля вылазила из побитого «Урала», Чего у тебя тут?
Вот, Тоня торжественно преподнесла ей находку.
Эм, ну и зачем она нам? У неё и срок годности, наверное, давно истёк. Но если подумать, пить-то необязательно. Можно рану обработать или поджечь что-то.
Ну?
Молодец, молодец, Оля потрепала Тоню за щеку.
Э-эй, ну чего ты делаешь!
Ха-ха-ха, не нравится, да? Важная какая, Оля пыталась защекотать подругу, пока та увиливала.
Ну-у хватит, чего творишь? пыталась она вырваться, Я же не кукла какая!
Ладно-ладно. Ты правда молодец, только странно это всё.
А ты чего нашла? Тоня чуть склонила голову вправо и нагнулась, посмотрев Оле в глаза.
Я, а, ну, да ничего такого, только вот два патрона на ТТ, да магазин к нему.
В отличие от найденного и разбитого в хлам пистолета, магазин был целым и чистым, хорошо лежал в руке, да и ощущения от него были довольно приятными. Ободряет, как теннисный мяч в руке, который и собаке кинуть можно, и зарядить кому-нибудь в глаз.
У Тони же во взгляде загорелся огонёк: А ну, дай мне.
А тебя манерам не учили, да? с долей сарказма ответила Оля. В таких условиях далеко не до манер, но и такого обращения к себе она терпеть не хотела.
Тоня начала уж дуться, но опустила голову: Оля, дай, пожалуйста, посмотреть.
Вот скажи, это так сложно?
Нет, потупила Тоня взгляд.
Ладно, не дуйся, держи.
Огонёк в глазах Тони никуда не пропадал, это всё был её коварный план! Она со свойственной ей прыткостью схватила
магазин и выбежала из полуразрушенного кабинета.
Ах ты!
Бутылка водки поспешно сунулась в рюкзак. Помимо «обновки», как в шутку нарекла бутылку Оля, в нём лежали тёплые перчатки, два ИРПа да четыре пластиковых полуторалитровых бутылки с водой. Стеклянные было найти проще, но таскать их неудобно они бренчат при ходьбе, как колокол на шее у коровы.
Оля хотела и сама осмотреться, принялась лезть в какой-то шкаф, но не прошло и минуты, как с улицы послышался испуганный крик. «Вот чёрт!» успела только подумать Оля, как выхватила «Свету» и выскочила из кабинки вслед за Тоней. На улице стоял парень чуть моложе тридцати в старом бушлате и зелёных армейских штанах. Определённо обеспокоенный ситуацией, он активно размахивал руками. Позади висел АК-74, на бедре фляжка. В общем, совершенно обыкновенный такой армеец, разве что погон не было видно. Он безуспешно пытался успокоить Тоню.
Чего же ты кричишь? Спокойнее, я тебе не обижу.
Оля судорожно вскинула винтовку, направила в его сторону. Он опешил, лишь поднял руки, что-то нервно бубня.
Н-не стреляй. Свой я, свой! Опусти, у меня и автомат не заряжен, ради вида ношу.
Заткнись! Ты кто такой вообще? Мы много месяцев не видели никого, пускай говорила Оля грозно, а колени всё равно сильно дрожали.
Тоня спряталась за подругу, смотрела из-за спины и чуть ли не плакала.
Солдат, солдат я. Сержант Кузнецов Михаил Игнатьевич.
В иной ситуации он бы посрамил честь советского военнослужащего, но почему-то сейчас, наведя на него винтовку, Оля не испытывала ничего помимо собственного страха.
Ты что тут делаешь? Тоня, он тебе угрожал? Ты зачем к ней полез?
Оля, Оль, опусти. Я не думаю, что он плохой, легонько одёргивая бушлат, говорила Тоня.
Ничего ты не понимаешь, я знала, знала, что тут что-то не так! держать палец на спуске Оля не осмеливалась.
Опусти, испугалась я, он ничего не делал. Страшно мне стало, тебя рядом не было.
Кузнецов закрыл глаза и, кажется, молился. Ни единого мускула на его лице за всё время и не дрогнуло. Занимательная реакция для того, в чью голову целятся с расстояния пяти метров.
Всё же, доверившись Тоне, Оля опустила винтовку, дыхание становилось глубже, а мысли приходили в норму. «Света» отдавалась теплом в руках, но направлять её на кого-то было совсем иным чувством, далеко не самым приятным. Держать человека на мушке, вершить его судьбу Оле совершенно не понравилось, она еле заметно дрожала, смотря на Михаила.