прокурору, когда мне заявляют, что я арестован? Хорошо, я не буду звонить.
Да почему же? сказал надзиратель и сделал жест в сторону прихожей, где висел телефон. Пожалуйста, звоните.
Нет, я уже не хочу, сказал К. и отошел к окну.
На той стороне было все то же общество, и, кажется, только теперь, из-за того, что К. подошел к окну, их зрительский покой был несколько потревожен. Старики попытались приподняться от подоконника, но мужчина, стоявший позади, их успокоил.
Вот и там такие же зрители, во весь голос крикнул К. надзирателю и ткнул пальцем в окно. Убирайтесь оттуда! закричал он на ту сторону.
Все трое сразу же отпрянули на несколько шагов, а старики даже оказались за спиной мужчины, который прикрыл их своим широким корпусом и, судя по движениям его губ, что-то сказал, на таком расстоянии непонятное. Однако совсем они не исчезли, а, казалось, сторожили момент, когда смогут незаметно снова приблизиться к окну.
Назойливые, бесцеремонные люди! сказал, отвернувшись от окна, К.
Краем глаза он, как ему показалось, заметил, что надзиратель с ним, похоже, согласен. Но было точно так же возможно, что тот его вообще не слушал: он сидел, плотно прижав одну ладонь к столу, и, казалось, сопоставлял размеры пальцев. Оба охранника сидели на покрытом узорчатым ковриком сундуке и потирали колени. Трое молодых людей, засунув руки в карманы, бесцельно озирались по сторонам. Было тихо, как в какой-нибудь заброшенной канцелярии.
Итак, господа, крикнул К.; на какое-то мгновение ему почудилось, будто все они повисли у него на плечах, судя по вашему виду, мое дело можно считать закрытым. Я придерживаюсь того мнения, что будет лучше всего, если мы не будем больше задумываться о том, был ли ваш образ действий оправданным или неоправданным, и, обменявшись рукопожатиями, завершим это дело миром. Если и вы того же мнения, то я готов и он подошел к столу надзирателя и протянул ему руку.
Надзиратель поднял глаза и, покусывая губу, посмотрел на эту протянутую руку; К. так и ждал, что вот сейчас они ударят по рукам. Но надзиратель встал, взял круглую жесткую шляпу, лежавшую на кровати фрейлейн Бюрстнер, и осторожно, двумя руками, как это делают, когда примеривают новую шляпу, надел ее.
Вам представляется, что это так просто? спросил он при этом К. Вы, значит, полагаете, что нам следовало бы закончить дело миром? Нет-нет, так дело и в самом деле не пойдет. Но, с другой стороны, я вовсе не хочу этим сказать, что вы должны отчаиваться. Нет, отчего же? Вы только арестованы, и более ничего. Я обязан был вам это сообщить, я это сделал, а также посмотрел на то, как вы это приняли. На сегодня вполне достаточно, и теперь уже можно распрощаться правда, только на время. Вы ведь, я полагаю, намерены сейчас пойти в банк?
В банк? переспросил К. Я думал, я арестован.
К. сказал это с некоторым вызовом, ибо, хотя его рукопожатие не было принято, но он чувствовал себя все более независимым от всех этих людей, в особенности после того, как надзиратель встал. Он играл с ними. Он собирался, в случае, если они станут уходить, бежать за ними до ворот, настаивая на своем аресте. Поэтому он повторил:
Как же я могу идти в банк, когда я арестован?
Ах, это, сказал надзиратель, уже от дверей. Вы неверно меня поняли. Разумеется, вы арестованы, но это не должно мешать исполнению вами профессиональных обязанностей. Точно так же, как это не должно мешать и вашему привычному распорядку жизни.
Тогда это пребывание под арестом не так уж и страшно, сказал К., близко подходя к надзирателю.
Я никогда не считал иначе, сказал тот.
Но тогда и это сообщение об аресте, кажется, было не так уж необходимо, сказал К. и подошел еще ближе.
Приблизились и остальные; все столпились теперь на маленьком пространстве перед входной дверью.
Это была моя обязанность, сказал надзиратель.
Дурацкая обязанность, неуступчиво сказал К.
Возможно, ответил надзиратель, но не будем терять время на подобные разговоры. Я полагаю, вы намерены идти в банк. А поскольку вы скрупулезно относитесь к каждому слову, добавлю: я не принуждаю вас идти в банк, я лишь предполагаю у вас такое намерение. И чтобы облегчить ваше появление в банке и сделать так, чтобы оно прошло по возможности незамеченным, я призвал сюда этих трех господ, ваших коллег, которых вы теперь можете выставить как свидетелей.
Как? воскликнул К. и с изумлением уставился на эту троицу.
Но эти безликие, малахольные молодые люди, оставшиеся у него в памяти лишь группой при снимках, и в самом деле были клерками из его банка не то чтобы коллегами: это было слишком сильно
сказано и доказывало наличие пробела во всеведении надзирателя, но мелкими клерками из банка они тем не менее были. Как сумел К. это проглядеть? Должно быть, он был целиком поглощен надзирателем и охранниками, раз не узнал своих сослуживцев! Этого угловатого, с болтающимися руками, Лобноместера, блондинчика Покатульриха с глубоко посаженными глазками и Трубанера с его невыносимой, вызванной хронической судорогой мускулов ухмылкой.