Он упал на кровать и взял с умывального столика красивое яблоко, которое он с вечера припас на завтрак. Теперь это и был весь его завтрак, но, как он уверил себя, откусив первый, большой кусок, уж во всяком случае лучший, чем завтрак из грязного ночного кафе, который он мог бы получить в виде поблажки от этих охранников. Он чувствовал себя спокойно
и уверенно; хотя половину рабочего дня он сегодня будет отсутствовать в банке, но при том сравнительно высоком положении, которое он там занимает, это ему легко простят. Следует ли приводить в оправдание действительные причины? Он собирался так и поступить. А если ему не поверят, что в данном случае было бы вполне естественно, он может призвать в свидетели фрау Грубах или же обоих этих стариков с той стороны, которые сейчас, наверное, находятся на марше от того окна к этому. Удивительно было по крайней мере, если следовать логике охранников, это было удивительно, что они загнали его в его комнату и оставили одного, а ведь у него здесь десятки возможностей покончить с собой. Впрочем, он тут же спросил себя, на этот раз следуя своей логике, из-за чего? какие у него могли бы быть причины это сделать? Может быть, из-за того, что эти двое засели в соседней комнате и перехватили его завтрак? Это было настолько нелепо кончать с собой, что если бы даже он и захотел, он не смог бы совершить подобной нелепости. И, не будь ограниченность охранников столь явной, можно было бы предположить, что и они так же убеждены в этом, потому и оставили его без надзора, не видя тут никакой опасности. Но вот сейчас они могли бы увидеть, если бы хотели, как он идет к стенному шкафчику, в котором у него стоит бутылочка хорошего шнапса, как для начала он опрокидывает стопочку в качестве замены завтраку, а потом и вторую для того, чтобы укрепиться духом; последнее просто на всякий случай, на тот невероятный случай, если бы оказалось, что это нужно было сделать.
Окрик из соседней комнаты так испугал его, что у него зубы клацнули о стекло; «К надзирателю!» так он звучал. Его испугал только крик короткий, отрывистый военный окрик, которого он никак не ожидал от этого охранника Франца. А сам приказ он очень одобрял. «Наконец-то!» крикнул он в ответ, запер шкафчик и сразу поспешил в соседнюю комнату. Там стояли эти два охранника, и они, так, словно это было само собой разумеющимся, погнали его назад.
Вы в своем уме? кричали они. Вы собираетесь явиться к надзирателю в пижаме? Да он вам таких всыпет и нам заодно!
Да оставьте меня, к черту! закричал К., которого уже оттеснили к платяному шкафу. Если меня берут из кровати, так нечего ожидать, что я буду в парадном костюме.
Это не оправдание, сказали охранники, которые, едва только К. начинал кричать, становились невозмутимо спокойны, даже почти печальны и этим сбивали его или, в каком-то смысле, приводили в чувство. Он еще бурчал: «Смехотворные церемонии!» но уже снимал сюртук со стула; некоторое время он держал его обеими руками, словно представляя на утверждение охранникам. Те покачали головами.
Надо черный сюртук, сказали они.
В ответ К. швырнул сюртук на пол и сказал, сам не зная, что имеет в виду:
Это же еще не основное слушание.
Охранники усмехнулись, но стояли на своем:
Надо черный сюртук.
Ну, если это ускорит дело, то меня это устраивает, сказал К., сам открыл шкаф, долго рылся в богатом гардеробе и выбрал свой лучший черный костюм с талией, восхищавшей его знакомых; выбрал также рубашку и начал тщательно одеваться. Втайне он надеялся на ускорение всего этого дела в связи с тем, что охранники забыли заставить его принять ванну. Однако ведь они могли случайно об этом и вспомнить; К. наблюдал за ними, но им это, естественно, и в голову не пришло, зато Виллем не забыл послать Франца к надзирателю с сообщением о том, что К. одевается.
Совершив полный туалет, он должен был пройти, на шаг впереди Виллема, через пустую соседнюю комнату в следующую; обе створки двери, ведущей туда, были уже открыты. В этой комнате, как было точно известно К., с недавнего времени жила некая фрейлейн Бюрстнер, машинистка, которая обычно уходила на работу очень рано, возвращалась домой поздно, и их общение с К. заходило не намного дальше обмена приветствиями. Теперь ночной столик был передвинут от ее кровати в центр комнаты, и за ним сидел надзиратель. Он сидел, закинув ногу на ногу и одну руку за спинку стула.
В углу комнаты стояли трое молодых людей и рассматривали фотографии фрейлейн Бюрстнер, воткнутые в висевшую на стене рогожку. На шпингалете открытого окна висела белая блузка. Из противолежащего окна вновь свешивались те же старик и старуха, но общество там увеличилось: за их спинами, возвышаясь над ними горой, стоял мужчина в распахнутой на груди рубахе, теребя и пощипывая рыжеватую бородку.
Йозеф К.? спросил надзиратель, возможно, лишь для того, чтобы перевести рассеянный взгляд К. на себя.
К. кивнул.
Для вас, очевидно, события сегодняшнего утра были большой неожиданностью?