Капрал буквально задыхался от гнева. Он наклонился, схватил Шмуля за горло и развернул его лицом вверх так, что их глаза оказались на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга.
Тебя впереди еще ждет сюрприз, еврейское дерьмо. У der Meisterschuster, мастера-сапожника, найдется для тебя вкусный гостинец. Его искаженное гневом лицо побагровело. Вот так-то, еврейское дерьмо, получишь настоящий сюрприз.
Он говорил с резким прусским акцентом, отрывисто и быстро, поэтому Шмуль, говоривший на идише, в основу которого лег более мягкий и плавный баварский диалект, с трудом понимал его беглую речь.
Капрал отступил назад, его лицо обрело нормальный цвет.
Ну ладно, встать! Встать! закричал он.
Шмуль быстро поднялся. Его била дрожь.
А теперь уберите всю эту грязь.
Шмуль и русский собрали упаковочный материал, завернули в газету и насухо вытерли пол. Они также убрали осколки стекла, а затем осторожно закончили погрузку тележки.
Браво! Замечательно! Ну просто герои! ехидно заметил капрал. А теперь поскорее убирайте отсюда свои задницы, пока я снова не надавал вам пинков!
Шмуль давно уже ждал этой минуты. Готовился к ней с того момента, как увидел содержимое ящика. Он подумал о том, как бы проделать задуманное, и решил действовать быстро и решительно. Набрав в грудь воздуха, Шмуль нагнулся, подобрал газетный сверток и торопливо запихал его под шинель.
С прижатым к животу свертком он вышел на мороз, ожидая приказа вернуться; но его не последовало. Глядя прямо перед собой, он присоединился к рабочему наряду.
Лишь глубокой ночью Шмуль рискнул осмотреть свое сокровище. Наконец-то он был в безопасности: со всех сторон слышалось тяжелое ровное дыхание. Никогда не знаешь, кто продаст тебя за сигарету или кусочек сыра. В темноте Шмуль осторожно, стараясь не шуршать, развернул газету. Внутри лежал еще мокрый от жидкости упаковочный материал, который теперь был спутан в единый ком. Он напоминал конский волос из набивки матраца, жирный и свалявшийся. Шмуль поспешно оторвал клочок и начал теребить его между пальцами, пока не почувствовал отдельные волокна.
Не стоило и думать что-нибудь связать из него: для этого у Шмуля не было ни приспособлений, ни навыков. Поэтому он расправил материал и, быстро и тихо работая в темноте, начал отрывать от него маленькие комочки и забивать их за подкладку шинели. Почти до рассвета он запихивал эти клочки в шинель. Когда упаковочного материала больше не осталось, Шмуль осмотрел результат своих трудов. Подкладка вышла неровной и бугристой, шедевром эту работу не назовешь, но какое это имело значение? Он знал, что теперь ему будет значительно теплее.
Шмуль лег на спину и почувствовал, как его до мозга костей пронзило странное ощущение. Сначала он решил, что заболел и его тело просто охвачено лихорадкой. Но потом понял, что это такое: блаженство.
Впервые за многие годы он начал думать о том, что, возможно, ему все же удастся выжить. Но когда он уснул, в его ночных кошмарах появился новый демон мастер-сапожник, который вбивал в его плоть сапожные гвозди.
Примерно через неделю после этого события Шмуль стоят в траншее и орудовал лопатой, когда услышал голоса. Подчиняясь глупому порыву, он выглянул наружу.
На краю рва стояли и разговаривали два офицера. Слепящее зимнее солнце мешало разглядеть их лица. Тот, что помоложе, показался Шмулю знакомым, старший нет. Или тоже знаком? Все эти ночи Шмулю снился мастер-сапожник и его обещанный гостинец. Это и есть мастер? Да нет, было бы просто смешно, если
бы им оказался этот вежливый парень, непринужденно стоящий с сигаретой и обсуждающий технические вопросы. На нем была такая же выцветaшая камуфляжная куртка, как и на всех остальных, зеленые мешковатые брюки, высокие сапоги и фетровая фуражка с черепом. Шмуль тут же вернулся к своей лопате, но, едва опустив лицо вниз, почувствовал на себе взгляд мужчины.
Einer Jud? услышал Шмуль его вопрос. Тот, что помоложе, повторил вопрос сержанту.
Так точно, ответил сержант.
«Ну вот я и попался», подумал Шмуль.
Подними его, приказал офицер.
Шмуль моментально был подхвачен сильными руками. Его выволокли из рва и поставили перед офицером. Шмуль стянул с головы шапку и уставился в землю, готовясь к худшему.
Посмотри на меня, приказал офицер.
Шмуль поднял взгляд. Его поразили бесцветные глаза на загорелом лице, которое под маской строгости оказалось намного моложе, чем он ожидал.
Ты один из отобранных?
Да, ваше превосходительство.
С Востока?
Из Варшавы, ваше превосходительство.
По виду ты интеллигент. Адвокат или учитель?
Писатель, многоуважаемый господин.
Ну что ж, после войны у тебя найдется о чем писать, верно?
Второй немец рассмеялся.
Да, господин. Д-да, господин.
А сейчас ты выполняешь тяжелую работу, к которой не привык, да?
Д-да, господин, согласился Шмуль.
Он никак не мог прекратить заикаться. Сердце у него в груди бешено колотилось. Еще никогда он так близко не общался с большим немецким начальством.
Здесь все должны работать. Таковы немецкие правила.
У него были тусклые глаза. Казалось, что он никогда не плакал.