Тот скептически пожал приподнятыми плечами.
Он не состоится, повторил он дружелюбно. Расходы слишком велики. Вам это не по плечу. Кроме того, в Париже никого не интересует Даргомыжский, и имени-то его никому не выговорить. В голосе его прозвучала раздражающая сочувственная нота.
Замолчите! приказал ему Петр Ильич. Слава богу, вы к моим парижским делам никакого отношения не имеете. Довольно того, что я доверил вам такую большую часть своих гастролей. Я намерен вас и от этого освободить. Откуда вам знать, что я в состоянии организовать в Париже? Я там пользуюсь известностью, и у меня там влиятельные друзья, провозгласил он, гордо закинув голову. Откуда вам знать, что я могу организовать в Париже? Большой русский концерт несомненно состоится.
Не состоится, с рассеянным упрямством повторил агент. Это же вопрос денег, добавил он тем же лирическим шепотом, которым он говорил о произведениях Чайковского.
Конечно, не состоится, если я поручу дело вам, высокомерно заметил Петр Ильич. Было бы лучше, если бы я вовсе к вашим
услугам не прибегал. Вы, знаете ли, никудышный агент.
Под сморщенным носом Нойгебауэра появилась улыбка, как будто ему доставляло удовольствие выслушивать оскорбления.
Это, разумеется, беспредельно несправедливо, сказал он, гнусаво растягивая и распевая каждый слог, слегка надув губы, как будто отклоняя безмерно преувеличенный комплимент.
Вы мне все испортили, констатировал Петр Ильич. Вы не способны ни на что, кроме интриг и путаницы. Вы меня всем одновременно навязываете, как прокисшее пиво. Вы всех разозлили и одурачили. Вы со свойственной вам мудростью назначили концерт в Вене на тот же вечер, что и концерт в Париже: значит, мне придется пожертвовать венским концертом, хотя я именно венскую публику и мечтал покорить. Дрезден у меня из-за вас не состоялся, Копенгаген из-за вас не состоялся, и все благодаря вашей рассеянности и тому, что вы хотели быть хитрее всех. Вы меня погубите! кричал на него Петр Ильич, расхаживая по комнате.
С каждым может случиться маленькое недоразумение, с неопределенной торжественностью возразил агент.
И я не хочу здесь выступать с увертюрой «1812 год», продолжал возмущаться Петр Ильич. Я вам раз десять писал, что хочу исполнять «Франческу да Римини». «1812 год» это вещь никудышная, я терпеть ее не могу. Она написана по заказу на патриотически-религиозную тему, она никуда не годится, и я ни в коем случае не хочу дебютировать с ней в Берлине.
Но публика жаждет ее услышать! с напыщенным удивлением возразил Нойгебауэр, надменно пожимая плечами.
Чихать я хотел на публику! кричал Петр Ильич. Я не хочу дебютировать за границей с самым бездарным своим произведением. На церемонии открытия Храма Христа Спасителя в Москве русские гимны, торжествующие над «Марсельезой», под гром пушек и звон колоколов прозвучали эффектно. А что, можно и в концертном зале стрелять из пушек и бить в колокола? Это публике тоже, наверное, понравилось бы? Я десять раз вам писал, что ничего общего не хочу иметь с увертюрой «1812 год», а она все-таки включена в программу!
Все были за увертюру «1812 год», заметил Нойгебауэр с некоторой тоскливой небрежностью, как будто тема не стоила обсуждения. Господин Шнайдер, председатель правления филармонического общества, был «за», и даже господин фон Бюлов.
Я считаю Ханса фон Бюлова великим музыкантом и многим ему обязан, быстро заговорил Петр Ильич резким тоном, опасаясь, как бы злополучный Нойгебауэр не посеял раздора между ним и фон Бюловом, но свои произведения я знаю лучше него.
Разумеется, ответил Зигфрид, глаза которого подернулись еще более густой пеленой. Но вы должны учитывать и наши патриотические чувства. Несомненно, мы с удовольствием послушаем произведение, в котором над «Марсельезой» торжествует любой другой национальный гимн, совершенно не важно, какой именно.
Я что же, должен был противопоставить гимн Германии «Марсельезе»! Петр Ильич был чрезвычайно раздражен. Возможно, я тогда имел бы честь приветствовать самого князя Бисмарка на своем концерте. Я настаиваю на исполнении «Франчески да Римини».
Мы все единодушно решили, маэстро, сказал Нойгебауэр, сморщив нос, с неожиданной наглой откровенностью, что «Франческа да Римини» скучновата.
Лицо Чайковского побагровело.
С меня хватит, произнес он тихо и озлобленно.
Действительно, у нас не остается времени на разговоры! Нойгебауэр взбодрился и засуетился. Нам пора в ресторан «Луттер и Вегнер».
От такой наглости Петр Ильич настолько растерялся, что вместо того, чтобы ответить, молча уставился на агента.
Я же разослал приглашения на утренний прием в честь маэстро, гнусаво заметил Нойгебауэр. И вообще, у нас сегодня много дел, доверительно продолжал он. Я организовал для вас различные встречи: с господами из филармонического общества, с несколькими журналистами
Вы меня рассорите со всеми, с кем вы против моей воли хотите меня свести, сказал Чайковский, не глядя на агента. Я не намерен идти ни к кому на прием и никого не намерен принимать. Я устал с дороги. Сегодня у меня день отдыха. Я не желаю никого видеть.