Забрать меня Куда? Лицо Петра Ильича снова угрожающе побагровело.
На утренний прием, отвечал Зигфрид Нойгебауэр благодушно, обнажая свои желтые зубы; казалось, что он, сладострастно сморщив нос, неуязвимый в своем спокойствии, ожидал дальнейшего разворота событий.
Петр Ильич сжал руки в кулаки и сделал несколько решительных шагов в сторону агента. Им овладело сильное желание ударить этого человека, но он чувствовал, что Нойгебауэр и на удар кулаком ответил бы слащавой улыбкой надутых под сморщенным носом губ. Он взял себя в руки и произнес, с трудом переводя дыхание:
Это чудовищно. Как вы смеете упоминать этот смехотворный прием!
Ну как же, маэстро! В голосе агента был легкий оттенок укора. Разве я вам не писал несколько недель тому назад, что планирую прием в вашу честь?
А я вам несколько недель тому назад ответил, что я в таком мероприятии участия принимать не намерен, что я нелюдим и застенчив, я буквально запретил вам организовывать прием или другое подобное безобразие в честь моей особы! Запретил я вам это или нет?! угрожающе вопрошал Петр Ильич.
А что Зигфрид? Зигфрид шмыгал носом и улыбался, как будто был польщен.
Ну, это я всерьез не принял, ответил он с отвратительным кокетством.
Петр Ильич подумал: «Нужно как можно скорее закончить этот разговор. Это одна из тех ситуаций, с которыми мне не справиться. Ах, мне просто противопоказано путешествовать. Это было безумием с моей стороны, отправиться в путешествие, да еще и без сопровождающих. Естественно, таким образом подвергаешь себя опасности попасть в подобную ситуацию, столкнуться с мерзкой действительностью».
Приняли ли вы это всерьез, господин мой, или нет, ответил он угрожающим шепотом, я не намерен идти на ваш прием.
Нойгебауэр погладил свою редкую бородку, которая тихо потрескивала, как наэлектризованная.
Скоро половина одиннадцатого, сказал он робко. Господа ожидают нас в ресторане «Луттер и Вегнер».
В ответ на это Петр Ильич повернулся к нему спиной.
У вас в нашем городе больше друзей, чем вы думаете, снисходительно уговаривал
его Нойгебауэр.
Друзей и поклонников! прошипел Чайковский. Друзей и поклонников, я знаю!
Разумеется, продолжал Нойгебауэр мягким голосом, в котором звучало благодушие и даже убежденность. К вашим друзьям и поклонникам отношусь и я.
Петр Ильич повернулся к нему лицом. Агент стоял в странной позе святоши, слегка наклонив голову набок и сложив руки на животе. Заметив удивленный и даже потерянный взгляд Петра Ильича, он особенно гнусаво и с медленной торжественностью произнес:
Разумеется, маэстро. Я люблю все ваши произведения.
Совершенно сбитый с толку, Петр Ильич почувствовал, что вынужден ему поверить. Может быть, это занудное и зловещее создание действительно любит все его произведения, знает их все наизусть и по вечерам наигрывает их на рояле. Эта мысль так потрясла и тронула Петра Ильича, что сердце его дрогнуло! Чайковский почувствовал жалость к этому человеку, да, он почувствовал жалость почти такую же сильную, как недавно овладевшие им гнев и отвращение. Часто случалось так, что в душе его гнев быстро и неожиданно сменялся жалостью.
Может быть, вы действительно в моей музыке разбираетесь, проговорил он быстро, но вы не должны судить о других по себе. Я здесь никому не известен.
Как скверно! озабоченно ответил Нойгебауэр, по-прежнему сложив руки на животе. Как скверно с вашей стороны говорить такие вещи! Вас знают. Капельмейстер Бильзе часто включал всеми любимое «Анданте» из вашего квартета в программу своих популярных концертов.
Всеми любимое «Анданте», я знаю, рот Чайковского перекосился от отвращения. Скорее всего, я отменю все гастроли, неожиданно сообщил он и, произнеся эти слова, почувствовал облегчение. Мне с самого начала не следовало на это соглашаться. Мне это не по плечу. Между прочим, я не дирижер. Рыдания сдавили ему горло. «Я хочу остаться один и плакать», подумал он.
Вы взволнованы, маэстро, с упреком сказал Нойгебауэр.
Я не взволнован! набросился на него Петр Ильич. Я прекрасно знаю, что говорю. Мне для дирижера недостает физических и моральных качеств. Когда я стою перед публикой, я так стесняюсь, что готов провалиться сквозь землю. Мне и рук-то не поднять, а если я их и поднимаю, то движения получаются вялые и неловкие. Я только порчу свои собственные произведения, когда дирижирую. Я хотел вам помочь и поэтому согласился на эту пытку, но, видимо, я могу вам этим только навредить, я вас совсем разорю своей неловкостью. Вы вообще-то знаете, благодаря какой глупой случайности я стал дирижером?
Нойгебауэр молчал, но за его молчанием скрывалось упрямое и настойчивое любопытство, вызывающее на откровенность, вынуждающее рассказчика продолжать свое повествование.
Виноваты во всем мои московские друзья, с горечью констатировал Петр Ильич. Мои московские друзья меня уговорили. Все началось с того, что капельмейстер Альтани заболел во время репетиций моей оперы «Черевички». Вы знаете мою оперу «Черевички»? спросил Чайковский, нахмурившись и глядя в сторону. Гнуснейшая халтура