Клаус Манн Петр Ильич Чайковский. Патетическая симфония
Часть первая
Глава первая
Куда прикажете поставить поднос? спросил кельнер. Прошло несколько секунд, но из темноты не было слышно ни звука. Кельнер остановился в нескольких шагах от двери в выжидательной позе. После того как он деликатно, но все же настойчиво откашлялся, неподвижно лежащий в постели господин, до подбородка укрытый одеялом, ответил:
Пожалуйста, сюда, рядом с кроватью, сюда, на столик, голубчик
Он говорил по-немецки мягко, с певучим акцентом. Кельнер улыбнулся. Ему нравилось обслуживать иностранцев. То, что они с трудом изъяснялись на языке, которым он владел свободно, наполняло его приятным чувством превосходства.
Прошу, сударь, проговорил он, и в голосе его слышался легкий оттенок отеческой заботы. Он сделал пару шагов к постели и, придвинув круглый столик, поставил на него поднос.
Прикажете раздвинуть шторы, сударь? спросил он, отчетливо выговаривая каждое слово: ведь он имел дело с иностранцем, с пожилым обладателем мягкого голоса, относиться к которому следовало снисходительно и в то же время почтительно, чтобы можно было рассчитывать на чаевые.
Спасибо, ответил господин, не шевелясь под стеганым одеялом. Будьте так любезны, раздвиньте их только наполовину. Я не выношу яркого света, добавил он с некоторой тоской в голосе, наконец поворачивая голову, чтобы взглянуть на кельнера.
Тот в свою очередь принялся плавными движениями, напоминающими движения человека, ухаживающего за больным, раздвигать тяжелые бархатные шторы. Комната наполнилась светом, и господин в постели непроизвольно зажмурился. Прищуренный взгляд его окинул царящий в этом незнакомом гостиничном номере беспорядок: полураспакованные чемоданы, предметы одежды и книги, как попало брошенные на плюшевое кресло и на комод в стиле ренессанс. «В хорошеньком же состоянии я, должно быть, прибыл сюда вчера вечером, подумал он. Ах, разумеется, выпитый в дороге коньяк» Он с отвращением закрыл глаза.
Сегодня прекрасный день, проговорил кельнер строго и в то же время подобострастно. Чудесный зимний день, добавил он ободряюще, поскольку иностранец продолжал молчать.
Это не было хорошо знакомое кельнеру строгое и недружелюбное молчание, скорее печальное, беспомощное, чуть ли не робкое. На этом основании кельнер решил обращаться с приезжим как с ребенком. Он энергично и поучительно произнес:
Вот здесь, рядом с чайником, ваша утренняя газета. Выдержав небольшую паузу, он не без строгости добавил: Желает ли сударь немедленно закрыть вопрос?
Приезжий не сразу его понял. Он в некоторой растерянности смотрел на кельнера, стоящего перед ним, высокого и стройного, напоминающего в своем лоснящемся фраке офицера прусской гвардии. Под удивительно проницательным, печально-задумчивым взглядом темно-синих глаз незнакомца подтянутый молодой человек непроизвольно смягчился.
Угодно ли сударю сразу заплатить? переспросил он, слегка поклонившись.
Незнакомец приподнялся на локте и торопливо выдвинул ящик ночного столика, в котором среди бумаг лежала серебряная мелочь.
Ах, разумеется, ответил он, конечно, пожалуйста, сколько?.. Неловкие движения, которыми незнакомец выгребал лежавшие между конвертами, блокнотами и нотными листами деньги, вызвали у кельнера чувство, похожее на умиление. При этом он прекрасно сознавал, что в его социальном положении такого умиления он себе позволить не может, тем более по отношению к некоему странному приезжему.
Завтрак в номере стоит три марки, выпалил он, при этом в светлых глазах его промелькнула дерзкая искринка: названная им цена в три раза превышала действительную. В случае неприятностей всегда можно будет сослаться на недопонимание.
Да, конечно, пожалуйста, бормотал приезжий, яростно копаясь в выдвижном ящике. Кельнер наблюдал за ним с нарастающей доброжелательностью и с некоторым сочувствием. Редкие, перьями торчащие волосы незнакомца были почти белыми; серо-белого цвета была и довольно коротко подстриженная борода округлой
формы, и усы, нависающие над пухлыми, мягкими, ярко-красными губами. Когда, задвинув ящик, приезжий снова приподнялся, лицо его было багрового цвета; он с трудом переводил дыхание.
Он протянул кельнеру две монеты талер и марку, то есть целую марку чаевых при и без того бесстыдно завышенной цене.
Дороговато, заметил приезжий господин и улыбнулся с усталой лукавостью. Верно, сударь, ответил кельнер и, к своему собственному удивлению, почувствовал, что краснеет. Он стоял в нерешительности, зажав в руке монеты. Как ни странно, он несколько секунд серьезно обдумывал, не вернуть ли господину часть его денег.
Вы родом из Берлина? спросил незнакомец.
Кельнер вновь почувствовал на себе проницательный и печальный взгляд синих глаз.
Нет, сударь, я из Гамбурга, сказал он и неожиданно в знак уважения щелкнул каблуками.
Вот как, из Гамбурга, повторил приезжий. Он снова неподвижно лежал на спине, но голова его была повернута так, чтобы ему был виден его молодой собеседник. В Гамбург мне тоже вскоре предстоит поехать; это красивый город.