Кто про мою бабу слово тявкнет совсем утоплю.
Э, ромалэ, вы взгляните только, какой бурмистр нашелся, а?! заголосила было жена Мишки, но кто-то из стариков цыкнул на нее, и она умолкла.
Злой, как черт, Хохадо выбрался из реки и быстро полез в свой шатер. Перепуганная Настя, сжав руки на груди, с ужасом смотрела на мужа. А тот, как ни в чем не бывало усевшись у костра и взяв в руки упряжь, вдруг поднял голову и улыбнулся ей. Такую улыбку, широкую и плутоватую, Настя видела у Ильи нечасто и сразу догадалась, что все произошедшее его изрядно позабавило. А подбежавшая от соседнего шатра Варька шутливо ткнула ее кулаком в бок и вывалила из своего фартука целую гору картошки и пять луковиц.
Чего ты пугаешься,
Настька, золотенькая моя? Пока я жива никто с голоду не умрет!
Вечером того же дня, когда так и не разразившаяся гроза унеслась за Дон, а красное солнце висело в облаке пыли над выгоревшей степью, Илья купал в реке гнедых. Как всегда, возясь со своими «невестушками», он не видел и не слышал ничего вокруг и выскочил из-под лошадиного брюха лишь тогда, когда совсем рядом послышался громкий всплеск: в реку въезжал дед Корча верхом на незаседланном чубаром. Позади шел десятилетний правнук, ведя в поводу двух серых.
Теплая вода, чаво?
Молоко парное...
Эй, давай в воду! крикнул Корча мальчишке, и тот обрадованно направил лошадей прямо в реку. Дед легко спрыгнул с чубарого, умудрившись не замочить сапог, вышел на пологий берег, жестом поманил за собой Илью. Тот пошел, с тревогой думая про себя: что стряслось?
Корча основательно уселся на песке, достал из-за пояса трубку, жестом позволил садиться и Илье, и тот неуверенно присел на корточки. Раскурив свою длинную «мадьярку», дед выпустил сизый клуб дыма. Не глядя на Илью, спросил:
И долго ты еще так собираешься?
О чем ты?
Да о вот этом кочевании вашем... На землю садиться не думаешь?
С какой радости? потрясенно спросил Илья. Он не удивился бы, услышав подобное от жены или сестры, но Корча, который сам все свои годы провел в кочевье, который не мыслил другой жизни, понимая, что для цыган это хлеб?! За весну и лето табор проезжал через десятки деревень и сел, цыгане всюду, где было можно, по бросовой цене скупали крестьянских худоконок, которые бежали за кибитками без груза, незапряженные, за лето отъедались на вольном выпасе, и осенью их продавали, беря двойной, а то и тройной барыш. Чем другим еще можно было жить?
Но, дед... Что я на земле делать буду?
Что ты в Москве полгода делал?
Ничего хорошего, проворчал Илья. Больше не хочу.
Ну, так готовься без своей красавицы остаться.
Его словно кнутом вытянули. Илья вздрогнул всем телом, рука сама собой дернулась к ножу, но он вовремя вспомнил, кто перед ним находится, и остановился, уставившись в землю. На скулах его ходуном ходили комки. Корча наблюдал за ним с усмешкой.
Эк тебя подбросило...
А тебе что рассказывали что-то? сквозь зубы, не подняв глаз, спросил Илья. Про Настьку? С кем она?!.
Тьфу, у вас, жеребцов, одно на уме... сплюнул дед. Да я и знал бы не сказал! В молодые-то годы языком попусту не молол, а теперь и вовсе не след. Уймись, о другом я. Вот где она сейчас, ты знаешь?
Как где? В шатре сидит... растерялся Илья.
В степи она сидит. Вон там. Корча показал кнутовищем в сторону садящегося солнца. Илья, повернувшись, долго всматривался, но красный свет бил в глаза, и он, как ни старался, не разглядел ничего.
Сразу туда ушла, как только вы с Хохадо искупались. Третий час сидит, не шевелится. Старуха моя ходила, говорит плачет девочка. Не мучил бы ты ее, худо ей здесь. Хорошая девочка, старается, терпит но, видать, скоро невмочь станет. В городе бы ты с нее больше навара имел. Запустишь ее в трактир петь и можешь до смерти на печи лежать пузом вверх. А окажешься поумней вместе с ней пойдешь.
А кони мои? угрюмо спросил Илья. Тоже в трактир пойдут?
Слушай, ты один, что ли, на свете кофарь? В городах полно цыган живет, и лошадничают, свои конюшни держат. Ума у тебя хватит, ухватки тоже. Ежели денег нет я дам на первое время. Подумай. Настю твою жалко. Пошла за тобой, дурнем, как на каторгу.
Пусть уходит, если не по нраву! огрызнулся Илья. Держать не стану.
Дурень и есть, подытожил дед Корча. Поднялся и, не дожидаясь самозабвенно плещущегося в воде среди фыркающих коней правнука, пошел вверх по берегу. Илья остался сидеть, обхватив руками колени, смотрел на красную от закатного света воду, мрачно думал: опять все сызнова... И трех месяцев по-людски не прожили.
Когда в сумерках он вернулся к своему шатру, Настя была уже там, копошилась у котла с едой. Услышав шаги мужа, подняла голову.
Что-то долго ты...
Ничего, проворчал он, садясь к огню и пристально всматриваясь в лицо жены. Что это Стехе вздумалось, что плакала она? Настя казалась такой же, как всегда, улыбалась ему, и в ее глазах не видно было слез. Почудилось Стехе, облегченно подумал Илья, совсем старой стала, мерещится бог весть что... И больше не вспоминал об этом.
...Адская жара понемногу начала спадать только к вечеру, когда огромный шар солнца низко завис над степью. Табор миновал древний, поросший ковылем, похожий на разлегшегося в поле медведя курган и выехал на высокий берег Дона. Чуть поодаль чернел заросший красноталом овраг, по дну которого