Вон Настька за тебя пошла, резко отпарировала Варька.
Ну, Настька... растерялся Илья. И умолк, не зная, что ответить. Помолчав, медленно сказал:
В Москве тебе все равно ловить нечего. Коль уж Трофимыч за полгода ничего не понял, так теперь и подавно. Да еще и...
Помолчи, резко оборвала его Варька. И, посмотрев в упор, сказала: С Мотькой я сама поговорю. И... выйду я за него, выйду, не беспокойся. А сейчас иди к Настьке, ради бога, дай мне посидеть спокойно.
Илья быстро встал и ушел в шатер, радуясь, что дешево отделался. Он очень не любил, когда у сестры появлялся этот взгляд сухой и отрешенный, почти чужой. К счастью, это бывало редко. А Варька просидела возле костра до утра, то и дело подбрасывая в умирающие угли ветви и солому. Она то дремала, то сидела с открытыми глазами, не моргая, но по щекам ее, бесконечные, ползли слезы. Ползли и капали на стиснутые у горла руки, на колени, на потертую, перепачканную в золе юбку, и Варька не вытирала их.
Вставшие на рассвете женщины первыми увидели, что двух кибиток дядьки Степана нет на месте. Не было и лошадей, и шатров, принадлежавших самой большой в таборе семье, не было и самой семьи. Никто не удивился тому, что после такого позора отец Данки не захотел оставаться в таборе. Варька, всю ночь без сна просидевшая у своего шатра, видела, как Степан и дед Корча перед самым рассветом вдвоем стояли возле реки и тихо говорили о чем-то. Разговора Варька не слышала, молилась, чтобы оба цыгана ее не заметили, и о том, что видела, рассказала только брату.
Корча ему, должно быть, советовал, куда откочевывать, подумав, сказал Илья. Здесь-то совсем теперь нехорошо будет, да и девок замуж не выдашь... Поедут, верно, в Сибирь. Настя, ну что ты плачешь опять? Да что тебе эта Данка сестра, что ли, что ты так убиваешься?
Да я ничего... отмахнулась Настя, хотя глаза ее были красными от слез. Она быстро вытерла их и вместе с Варькой продолжала стягивать полотнище шатра с жердей: нужно было торопиться, табор снимался с места. Уговорились ехать на Дон, к табунным степям.
Опозоренной невесты простыл и след. Цыгане шептались, что она до сих пор может отлеживаться где-нибудь в траве после отцовских побоев. И уже перед тем, как табор был готов тронуться с места, со стороны реки примчалась испуганно орущая ватага детей: на берегу, у самой воды, валялось скомканное, извалянное в песке свадебное платье, следы босых ног, отпечатавшиеся на песке, уходили в воду. Табор взорвался было гулом взволнованных голосов и сразу умолк. Цыгане попрыгали по телегам, засвистели кнуты, залаяли собаки, и вереница кибиток чуть быстрее, чем обычно, поползла прочь по пустой дороге: всем хотелось поскорее убраться с этого проклятого места.
Илья, поразмыслив, пристроил свою бричку в самом хвосте и убедился в правильности этого решения, когда увидел едущего верхом им навстречу Мотьку. Варька, идущая позади кибитки, тоже увидела его, поймала взгляд
брата, нахмурилась и замедлила шаг, отставая. Илья перекинулся с подскакавшим Мотькой коротким приветствием, зевнул, вытянул кнутом гнедых, и бричка покатилась быстрей. Мотька спрыгнул с лошади и пошел рядом с Варькой.
Доброго утра, чайори.
И тебе тоже, отозвалась она.
Илья... говорил с тобой вчера?
Говорил. Спасибо за честь.
Пойдешь за меня?
Пойду, коли не шутишь.
Какие теперь шутки. Мотька умолк, глядя себе под ноги, на серую пыль, уже покрывшую сапоги. Только, чайори... Попросить хочу.
Знаю. Чтобы свадьбы не было. Варька криво улыбнулась углом рта, впервые обернулась к Мотьке. Мне ведь эта свистопляска тоже ни к чему. Давай уж, что ли, убежим?
Мотька тоже невольно усмехнулся.
Что ж... Ежели погони не боишься...
Кому нас догонять-то? Илья всю ночь согласен без просыпу спать, лишь бы меня с рук сбыть.
Ну-у, что выдумала... протянул Мотька, но Варька была права, и он, помолчав, сказал только: Сегодня, как стемнеет, жди. Да Илью упреди, чтоб не подумал чего...
Упрежу.
Мотька вскочил верхом и, не глядя больше на Варьку, ударил пятками в бока вороного. Когда тот скрылся за плывущими впереди кибитками, Илья с передка брички спросил:
Ну, чего?
Сговорились ночью убежать.
Без свадьбы, что ль?
Свадьбы ему теперь в страшных снах только сниться будут, без улыбки сказала Варька. Пусть уж так. Ночью убежим, наутро мужем и женой вернемся. Как вы с Настькой.
Ну, добро. Смотри не передумай до ночи-то.
Варька только отмахнулась. Высунувшаяся из брички Настя взволнованно окликнула ее, но Варька сделала вид, что не услышала, и продолжала идти, загребая босыми ногами дорожную пыль. Ее сощуренные глаза глядели в рассветное небо на медленно плывущие облака.
Вслед за майским мягким теплом разом навалились тяжелые душные дни. За весь июнь и пол-июля не выпало ни капли дождя, над степью нависло белое небо с блеклым от жары, огромным шаром солнца. Табор еле полз по дороге в облаках пыли, замучившей и людей, и лошадей, лохматые собаки подолгу лежали вдоль дороги, высунув на сторону языки, и потом со всех ног догоняли уползшую за горизонт вереницу кибиток, с тем чтобы через полчаса снова свалиться в пыль и вытянуть все четыре лапы. Цыгане ошалели от жары настолько, что даже не орали на лошадей, и те шли неспешно, не слыша ни проклятий, ни свиста кнута. Старики каждый день обещали дождь, и действительно, к вечеру на горизонте обязательно появлялась черная туча. Но ее всякий раз уносило куда-то вдаль, за Дон, и с надеждой поглядывающие на тучу цыгане разочарованно вздыхали.