Что это такое? хмуро спросил он.
Заявка, вежливо объяснил я.
Хорошо, возьмите.
Я взял. На первой странице синела размашистая резолюция: «В семейный архив!»
О поисках нового написано много книг. О том, как в знакомых, привычных вещах человек замечает вдруг что-то такое, что можно и обязательно нужно улучшить. О том, как задача овладевает 'человеком, отбирая время у сна, музыки, родных. Человек становится рассеянным, невпопад отвечает на вопросы, а по утрам, встречаясь со знакомыми, любезно говорит: «Добрый вечер». Ему кажется, решение где-то здесь, совсем рядом. Стоит сделать ещё один, последний шаг Но проходят долгие месяцы и годы, прежде чем в тумане смутных догадок, расчётов и допущений рождается единственно верная идея. И тогда изобретатель восклицает: «Эврика!»
В книгах тут обычно ставят точку. Романтика поисков кончилась, начинается будничная работа, которую небрежно и даже чуточку презрительно именуют «оформлением». Считается, что дальше всё просто. Автор составит заявку. Её рассмотрят, и предложение (если оно, конечно, хорошее) будет одобрено и внедрено.
Чушь! гремит Смолин. Оформление это же великое и сложное искусство. Не понимаете? Объясню.
Вы решили задачу. Решили хорошо, интересно, по-новому. Но пока решение известно только вам, человечество ровно ничего не выиграло. Оно не стало ни умнее, ни сильнее, ни богаче ведь «секрет» вашего предложения ещё не сделался общим достоянием.
Предложение нужно описать, то есть изложить, так, чтобы любой технически грамотный человек смог в нём разобраться, а при желании и осуществить. Просто? Но вспомните, что люди, которые будут его рассматривать и изучать, привыкли к определённым вещам, сжились с известными машинами, механизмами, приборами. Отказаться от этих представлений им нелегко (если бы было легко, вам не понадобилось бы столько труда, чтобы прийти к новому!).
Автор работает над предложением. Естественно, он знает его как никто другой, и многое для него просто, само собой разумеется. Переход от прежних вещей к новым происходит в его сознании постепенно и со временем начинает ему казаться вполне логичным, закономерным.
У эксперта, который рассматривает заявку, и у тех, кто будет внедрять предложение, нет этого преимущества. Переход от старого к новому они должны совершить без предварительной подготовки, сразу. И то, что представляется автору несомненным, для них спорно и сомнительно.
Конечно, против неправильного решения можно возражать. Но спор, который не вызывается необходимостью, всегда вреден. Время и нервы надо беречь. Согласны?
Согласен, уныло киваю я. Особенно нервы
Не падайте духом, утешает Смолин. Научитесь. Не боги горшки обжигают
И он начинает учить меня «великому и сложному искусству». Оно даётся нелегко. Но я знаю, что Смолин прав. Изобретение, которое понятно только автору, ещё не изобретение. Нужно, чтобы оно вошло в сознание и жизнь людей. Надо им не только объяснить, но и убедить, доказать. Помочь людям выйти из круга привычных представлений, преодолеть тот невидимый, но высокий барьер в сознании, который отделяет старое от нового.
Наконец, заявка готова. Мы заполняли бланк заявления: «В Комитет по делам изобретений»
Придётся ждать, предупредил Смолин. А пока
Займёмся водолазным скафандром?
Вот именно. Сейчас самое время. Когда вы принесёте чертежи?
Через три дня, улыбаясь, ответил Гена.
Глава 3 ОХОТА ЗА КРАСНЫМ «Д»
НАШИ ЗНАКОМЫЕ
Отделе изобретений мы бываем теперь почти ежедневно. К нам привыкли и оказали нам самое высокое доверие стали принимать как своих.
Быть своим значило работать. Сотрудники Отдела работали много. Законный часовой перерыв был сведён к пятнадцати минутам. Но и это время не пропадало. Запивая тёплым чаем принесённые из дому бутерброды, Смолин и Данил Данилович спорили об очередном предложении, техник-конструктор Коваленко подправлял чертежи, Майя звонила в портовую мастерскую просила и требовала.
Когда мы входили, Д.Д., не отрываясь от чертежей, кивал головой. Смолин вставал, несколько церемонно пожимал нам руки. На этом официальная часть кончалась, начиналась деловая.
Смолин усаживался в кресло и весело кричал (он говорил тихо только тогда, когда был очень рассержен):
Гена к Данил Даниловичу! Володя ко мне! Майя, дело восемнадцать шестнадцать быстро!
Гена, подгоняемый ехидными репликами Д.Д., чертил бесконечные узлы какой-то судовой машины, предложенной механиком Адамовым. Я редактировал (а иногда и наново переписывал) заявки в морское министерство, в Комитет по делам изобретений.
Нам нравилась работа в Отделе. Она была настоящая. Не то что в институте, где чертёж или расчёт, получив оценку, отправлялся грустить в архив в общество мышей и пыли.
И люди нам нравились. Техник-конструктор Коваленко, несмотря на свою грозную запорожскую внешность (тяжёлый, с горбинкой нос, чуб, отвислые усы), оказался добрым и сердечным человеком. Он был такой дока по части всяких чертёжных тонкостей, малейших оттенков ОСТов и ГОСТов, что даже Д.Д. («великий Д.Д.», как мы его стали называть) с ним советовался.
Этими огромными, бесконечно ценными сведениями Коваленко нисколько не гордился. Напротив. Когда его спрашивали, он снимал очки (единственная деталь внешности, отличавшая его от запорожца), смущённо теребил усы и отвечал как-то неуверенно, робко.