Поначалу я еще прислушивался к Хотевиту, входил в прибрежные деревушки с добром, предлагал серебро за еду, но нам давали жалкие крохи: несколько горстей зерна, одну-две облезлые курицы, подгнившие оттаявшие яблоки. Да и по самим сельчанам, которые далеко не все разумели живичский, было видно, что нет у них лишних харчей.
Жирный всё твердил, мол, жалко людей. Их, может, и жалко, да своих мне как-то жальче, потому вскоре я перестал скромничать и начал выгребать из селений всё, что там было, вплоть до последнего зернышка. Поди, на лебеде и лопухах вытянут как-нибудь. И двоих сородичей Хотевита выкинул в одной из деревень: толку с них мало, а жрут они не меньше нашего.
Только в Холмграде я закупился припасами впрок, хоть и заплатил тройную цену. Если Хотевит обманет и не вернет серебро за украденные товары, я его своими руками задушу, а Дагну приволоку обратно в Раудборг и продам Жирным. Пусть хоть что с ней делают!
И сколько еще до Гульборга? спросил я у Хотевита.
При попутном ветре за два дня дойдем, ответил тот. Если следовать на юг, мимо не проплывешь.
Что же, осталось совсем немного. Всего два дня, и мы начнем искать колдуна или лекаря для Альрика. И непременно вытащим из него ту дрянь.
За прошедшие месяцы Беззащитный ни разу не заговорил, ни разу не полез в бой, ни разу не сказал мне, что я дурень бестолковый. Он будто умер, хотя всё еще дышал и ел. Сунешь ему миску с кашей жует, не дашь так и просидит, не подымая головы.
Тулле сказал, что Альрик пока жив, что он борется с тварью внутри себя, но времени осталось мало. Капля пролитой им крови, первая вспышка гнева и всё, он исчезнет, превратится в вылюдь. Он уже и так изрядно изменился еще больше усох, крепкие мускулы увяли, некогда выбеленные волосы потемнели. Альрик будто постарел на десяток лет.
А я А я привык к тому, что я хёвдинг. Теперь ульверы были только моими, и дело даже не в Скирировом даре. К нему я смог прикоснуться недавно, всего месяц-полтора назад, и всякий раз меня обжигало болью, ничуть не меньшей, чем прежде. Просто я привык. Тулле сказал, что мне будет легчать с каждой полученной руной, вот только руны с моим условием с каждым разом добывать всё сложнее. За весь долгий путь от Раудборга до моря я ни разу не встретил никого сильнее себя, с кем можно было бы подраться. Нет, в Холмграде, конечно, были хельты, но не набрасываться же мне на всякого, кто может одарить меня благодатью? Хватит мне врагов и в Раудборге. А вот попавшиеся нам твари и разбойники не сумели перебраться через десятую руну.
Я начал понимать, что мое условие тяжелее, чем у Сварта, Альрика и даже Свистуна, особенно теперь, когда я уже стал хельтом.
Мы даже не пристали на ночь к берегу, а лишь убрали весла и парус.
Что меня поразило в здешних водах помимо жары, так это обилие кораблей. Почти все время либо впереди, либо позади мелькали чьи-то паруса. Сновали рыбацкие лодки, спешили живичские ладьи, а один раз мимо прошло огромное судно с двумя рядами весел, высокой палубой и двумя площадками на носу и корме, откуда на нас посматривали лучники. С такой высоты наш драккар и мои хирдманы были у них как на ладони.
Я попытался посчитать количество весел, чтобы понять, сколько же там воинов, но Хотевит сказал, что в Годрланде на веслах сидят рабы, причем не только безрунные, а всего на дромоне обычно две-три сотни человек.
Как же они доверяют грести рабам? А если рабы набросятся на них?
На Северных островах трэлей не допускали до вёсел.
Считалось, что если вдруг такое всё же произойдет, то трэля до́лжно освободить.
Тут много чудного для нордов. Потому я и прошу не вмешиваться ни во что, даже если тебе покажется, что это несправедливо или неправильно, еще раз напомнил Хотевит.
Что к примеру?
К примеру, если увидишь, как кто-то бьет женщину.
Я пожал плечами. Никогда и не подумал бы лезть в такое. Мало ли, вдруг это муж поучает жену или рабыня провинилась.
Или если увидишь норда в цепях. Или если ребенку на твоих глазах отрубят руку. Так-то в Гульборге много иноземцев, никто не удивится при виде нордов. Кого только тут не встретишь! Но безъязыких часто обманом делают виновными и забирают у них всё вплоть до свободы. Здесь рабом может стать любой, даже хускарл.
У меня для того Хальфсен есть, кивнул я на нашего толмача.
Может, речь он и разумеет, а вот обычаев здешних не знает. Были бы вы купцами, с вас бы просто содрали побольше серебра, а с воинов что взять, помимо мечей и свободы?
Еще немного, и я пожалею, что послушал тебя и пошел в Годрланд. Может, ты тоже думаешь нас продать?
Жирный усмехнулся.
Не равняй живича с фаграми или сарапами. Мы свое слово держим.
Пока что-то не приметил.
А вскоре после того показалась земля. Мы поворотили на восток и шли до тех пор, пока не увидели узкий пролив. На западной части мыса и раскинулся тот самый Гульборг, о котором я столько слышал.
Издалека виднелись стены, крыши многочисленных домов, какие-то узкие шпили. И едва ли не ярче солнца что-то в городе блестело, да нет, не блестело, а полыхало заревом, заставляя щуриться и отворачивать лицо.