Нас здесь не будет! поспешно и глупо прибавил я.
Нас здесь не будет. Не будет, повторил он, зато Музей будет стоять на том же месте. И читальный зал будет на том же месте. И люди смогут приходить туда и читать.
Он порывисто вздохнул, и гримаса подлинного страдания исказила его лицо.
Я не понимал, какой ход мыслей привел Сомса к такому утверждению. Это не стало мне яснее и тогда, когда после долгой паузы он сказал:
Вы думаете, мне было безразлично.
Безразлично что, Сомс?
Пренебрежение. Неудача.
Неудача? сказал я сочувственно. Неудача? повторил я задумчиво. Пренебрежение да, возможно, но это совсем другое дело. Разумеется, вас не оценили. Но что из того? Всякому художнику, который который дает... Я хотел сказать следующее: «Всякому художнику, который дает миру истинно новые, великие произведения, всегда приходится долго ждать признания», однако лесть не шла перед его таким подлинным, неприкрытым страданием мои уста не могли выговорить эти слова.
И тогда он выговорил их вместо меня. Я покраснел.
Вы это хотели сказать, не правда ли? произнес он.
Откуда вы узнали?
Это то, что вы сказали мне три года тому назад, когда были опубликованы «Фунгоиды».
Я покраснел еще сильней. И совершенно напрасно.
Это единственные стоящие слова, которые я когда-либо слышал, продолжал он. И я никогда их не забывал. Это бесспорная истина. Ужасная истина. Но помните ли вы, что я ответил? Я сказал: «Я не дал бы за признание и одного су». И вы мне поверили. Вы и потом верили, что я выше подобных вещей. Вы судите поверхностно. Что можете вы знать о чувствах человека моего сорта? Вы воображаете, что веры великого художника в себя и приговора потомства достаточно, чтобы быть счастливым... Вы не подозреваете всей горечи и одиночества, которые... Его голос прервался, но он быстро оправился от волнения и заговорил с такой силой, какой я никогда в нем не предполагал. Потомство! Мне-то какая польза от него? Покойник не знает, что люди приходят на его могилу посещают место его рождения вешают мемориальные доски водружают памятники. Покойник не может читать написанные о нем книги.
Через сто лет! Подумайте об этом! Если бы я мог через сто лет ожить хотя бы на несколько часов и пойти в читальный зал и прочитать! Или еще лучше: если бы я мог сейчас, в это мгновение, перенестись в это будущее, в этот читальный зал, хотя бы на эти послеполуденные часы! Ради этого я бы продал дьяволу и тело, и душу! Только подумайте бесчисленные страницы в каталоге: «СОМС, ЭНОХ», бесчисленные издания, комментарии, предисловия, биографии...
Но здесь его прервал внезапный громкий скрип стула у соседнего столика. Наш сосед привстал. Как бы извиняясь за вмешательство, он наклонился в нашу сторону.
Простите, разрешите мне, мягко сказал он, я не мог не слышать. Могу ли я позволить себе смелость? В этом маленьком ресторанчике sans facon , он широко развел руками, могу я, как говорится, «включиться в разговор»?
Мне ничего не оставалось, как утвердительно кивнуть. В дверях кухни появилась Берта она думала, что посетитель хочет попросить счет. Махнув сигарой, он дал ей знак удалиться и в следующий миг сел рядом со мной, глядя в лицо Сомсу.
Хотя я не англичанин, объяснил он, мой Лондон я хорошо знаю, мистер Сомс. Ваше имя и слава а также мистера Бирбома мне хорошо известны. Вы, конечно, спросите: кто я? Он быстро оглянулся через плечо и, понизив голос, сказал: Я Дьявол.
Против воли я рассмеялся. Я пытался сдержаться, я знал, что смеяться здесь не над чем, мне было стыдно своей невоспитанности, но я смеялся все пуще и пуще. Спокойно-достойный вид Дьявола, удивление и досада в приподнятых бровях его только еще больше раззадорили меня. Я раскачивался вперед и назад, я со стоном откидывался на спинку стула. Я вел себя ужасно.
Я джентльмен, сказал он с подчеркнутой серьезностью, и я полагал, что нахожусь в обществе джентльменов.
Ох, не надо! я даже слегка приоткрыл рот. Ох, не надо!
Занятно, nicht wahr? услышал я, как он обращается к Сомсу. Есть такой сорт людей, для кого одно лишь упоминание моего имени ох-как-ужасно-смешно! В ваших театрах достаточно какому-то дураку актеришке сказать «Дьявол!», и мгновенно они ему отвечают «громким смехом, признаком пустой головы». Разве не так?
Тут уж я немного отдышался и принес ему свои извинения. Он принял их, хотя и холодно, и снова обратился к Сомсу.
Я человек дела, сказал он, и всегда предпочитаю действовать «не мешкая», как говорят в Штатах. Вы поэт. Les affaires вам ненавистны. Пусть так. Но со мною вы ведь согласны иметь дело? То, что вы только что сказали, вселяет в меня большие надежды.
Сомс не ответил, только закурил другую сигарету. Теперь он сидел, наклонясь вперед, расставив локти на столе, опираясь головой на кисти рук, и глядел на Дьявола.
Продолжайте, кивнул он.
Мне теперь было уже не до смеха.
Наша небольшая сделка будет тем более забавной, продолжал Дьявол, что вы я не ошибаюсь? сатанист.
Католик-сатанист, сказал Сомс.
Дьявол добродушно принял поправку.