К тому же для этого пришлось бы разомкнуть объятия на несколько часов или минут, прервать восторги любви, и, право же, учитывая быстротечность жизни, можно понять этих удивительных супругов, у которых не хватало на это решимости.
Один из величайших людей средневековья, мэтр Жан Толер, рассказывает историю про отшельника, к которому пришел человек попросить некий предмет, имевшийся в его келье. Отшельник счел своим долгом отправиться в келью на поиски этого предмета. Но, войдя, он забыл, зачем пришел, поскольку образ предметов материального мира не задерживался в его сознании. Он вышел и попросил посетителя напомнить ему, чего он хочет. Тот повторил просьбу. Отшельник снова пошел в келью, но, не успев взять нужную вещь, снова забыл о ней. После нескольких неудачных попыток он вынужден был сказать назойливому просителю: «Пойдите и возьмите сами то, что вам нужно, ибо ваш образ не удерживается в моей памяти достаточно долго, чтобы я мог выполнить вашу просьбу».
Супруги Фурми напоминали мне этого отшельника. Они охотно отдали бы все, что у них просят, если бы могли хоть на минуту удержать это в голове.
Их рассеянность была невероятной, слух о ней дошел до Корбея. Однако, судя по всему, она их не огорчала, и их «роковое» решение лишить себя жизни, завидной во всех отношениях, кажется необъяснимым.
Вот это письмо. Быть может, прочтя его, вы поверите, что мой друг не был ни сумасшедшим, ни слабоумным.
«... Уже в десятый, а то и в двадцатый раз, дорогой мой друг, мы самым непростительным образом не сдержали данного тебе обещания. Каково бы ни было твое терпение, я уверен, что больше ты не станешь нас приглашать. Действительно, в этот раз, как и во все предыдущие, нам нет оправдания. Мы написали, что ты можешь рассчитывать на наш приезд, что мы абсолютно свободны. И тем не менее опоздали на поезд, как всегда.
Вот уже пятнадцать лет, как мы опаздываем на все поезда и вообще на все виды транспорта, как бы мы ни старались успеть. Это бесконечно глупо, чудовищно нелепо, но мне начинает казаться, что это препятствие для нас непреодолимо. Мы жертвы какого-то странного космического рока. Мы бессильны против него. Нам случалось вставать в три часа утра или даже вовсе не ложиться спать всю ночь, чтобы не опоздать, к примеру, на восьмичасовой поезд. И что же? В последний момент вдруг вспыхивал огонь в дымоходе, у меня на полпути подворачивалась нога, платье Жюльетты, зацепившись за какой-нибудь куст, оказывалось разорванным, мы засыпали на скамье в зале ожидания, и ни прибытие поезда, ни крики дежурного по вокзалу не могли нас разбудить и т. д., и т. п. В этот раз я забыл дома бумажник.
Это длится, повторяю, уже пятнадцать лет, и я чувствую, что это в конце концов нас погубит. Из-за этого я ничего не достиг в жизни, со всеми поссорился, слыву ужасным эгоистом, и моя бедная Жюльетта тоже, естественно, подвергается всеобщему осуждению. С тех пор, как мы поселились в этом проклятом месте, я пропустил семьдесят пять похорон, двенадцать свадеб, три десятка крестин и, наверно, тысячу необходимых визитов и дел. Я оставил умирать в одиночестве тещу, так и не навестив ее ни разу, хотя она болела около года, что стоило нам трех четвертей наследства, которых она в гневе лишила нас, изменив перед смертью завещание.
Я никогда не кончу, если стану перечислять случаи своего непозволительного поведения и все неприятности, в которых повинно то невероятное обстоятельство, что мы не можем вырваться из Лонжюмо. Одним словом, мы самые настоящие пленники, лишившиеся отныне последней надежды, и я предчувствую, что наступит день, когда это заточение станет для нас нестерпимым...»
Я опускаю продолжение письма, где мой друг делится со мною переживаниями слишком личными, чтобы я мог предать их гласности. Но даю честное слово, что это был человек незаурядный, достойный любви своей жены, и оба они заслуживали лучшей судьбы, нежели этот бессмысленный и неприглядный конец.
Некоторые детали, которые я, с вашего позволения, сохраню в тайне, приводят меня к мысли, что несчастные супруги были и в самом деле жертвами непостижимых козней Врага рода человеческого, который через посредство нотариуса, несомненно, посланного Адом, заманил их в этот заколдованный уголок Лонжюмо, откуда уже ничто не могло их вырвать.
Я действительно убежден, что они не могли ускользнуть, ибо их жилище было взято в кольцо незримым воинством, самым отборным, специально посланным, чтобы держать их в осаде, и которому никакая сила не могла противостоять.
Их всегда обуревала жажда странствий. Пока они были еще женихом и невестой, их видели в Энгиене, в Шуази-ле-Руа, в Медоне, в Кламаре, в Монтрету. Однажды их занесло даже в Сен-Жермен.
В Лонжюмо, который представлялся им островом в Океании, эта страсть к дерзким, неутомимым исследованиям мира, к приключениям на суше и на море разгорелась еще сильней.
В их доме было множество глобусов и географических карт, имелись атласы английские и атласы немецкие. У них была даже карта лунной поверхности, изданная в Готе под редакцией ученого педанта по имени Юстус Пертес.