Стали гости есть-пить, веселиться. Василиса Премудрая
испила из стакана да последки себе за левый рукав вылила; закусила лебедем да косточки за правый рукав спрятала.
Жёны старших царевичей увидали её хитрости, давай и себе то ж делать. После, как пошла Василиса Премудрая танцевать с Иваном-царевичем, махнула левой рукой сделалось озеро, махнула правой и поплыли по воде белые лебеди. Царь и гости диву дались.
А старшие невестки пошли танцевать, махнули левыми руками гостей забрызгали, махнули правыми кость царю прямо в глаз попала! Царь рассердился и прогнал их нечестно.
Тем временем Иван-царевич улучил минуточку, побежал домой, нашёл лягушечью кожу и спалил её на огне. Приезжает Василиса Премудрая, хватилась нет лягушечьей кожи, приуныла, запечалилась и говорит царевичу:
Ох, Иван-царевич! Что же ты наделал? Если б немножко ты подождал, я бы вечно была твоею, а теперь прощай! Ищи меня за тридевять земель, в тридесятом царстве у Кощея Бессмертного.
Обернулась белой лебедью и улетела в окно.
Иван-царевич горько заплакал, поклонился на все на четыре стороны и пошёл куда глаза глядят.
Шёл он близко ли, далеко ли, долго ли, коротко ли попадается ему навстречу старый старичок.
Здравствуй, говорит, добрый молодец! Чего ищешь, куда путь держишь?
Царевич рассказал ему своё несчастье.
Эх, Иван-царевич! Зачем ты лягушью кожу спалил? Не ты её надел, не тебе и снимать было! Василиса Премудрая хитрей, мудрёней своего отца уродилась; он за то осерчал на неё и велел ей три года квакушею быть. Вот тебе клубок, куда он покатится ступай за ним смело.
Иван-царевич поблагодарствовал старику и пошёл за клубочком.
Идёт чистым полем, попадается ему медведь.
Дай, говорит, убью зверя!
А медведь провещал ему:
Не бей меня, Иван-царевич! Когда-нибудь пригожусь тебе.
Идёт он дальше, глядь а над ним летит селезень; царевич прицелился, хотел было застрелить птицу, как вдруг провещала она человечьим голосом:
Не бей меня, Иван-царевич! Я тебе сама пригожусь.
Он пожалел и пошёл дальше.
Бежит косой заяц; царевич опять стал целиться, а заяц провещал ему человечьим голосом:
Не бей меня, Иван-царевич! Я тебе сам пригожусь.
Иван-царевич пожалел и пошёл дальше к синему морю. Видит на песке лежит, издыхает щука-рыба.
Ах, Иван-царевич, провещала щука, сжалься надо мною, пусти меня в море.
Он бросил её в море и пошёл берегом.
Долго ли, коротко ли прикатился клубочек к избушке; стоит избушка на куриных лапках, кругом повёртывается. Говорит Иван-царевич:
Избушка, избушка! Стань по-старому, как мать поставила, ко мне передом, а к морю задом.
Избушка повернулась к морю задом, к нему передом. Царевич взошёл в неё и видит: на печи, на девятом кирпичи, лежит баба-яга, костяная нога, нос в потолок врос, сама зубы точит.
Гой еси, добрый молодец! Зачем ко мне пожаловал? спрашивает баба-яга Ивана-царевича.
Ах ты баба-яга, костяная нога! Ты бы прежде меня, доброго молодца, накормила-напоила, в бане выпарила, да тогда б и спрашивала.
Баба-яга накормила его, напоила, в бане выпарила; а царевич рассказал ей, что ищет свою жену Василису Премудрую.
А, знаю! сказала баба-яга. Она теперь у Кощея Бессмертного; трудно её достать, нелегко с Кощеем сладить: смерть его на конце иглы, та игла в яйце, то яйцо в утке, та утка в зайце, тот заяц в сундуке, а сундук стоит на высоком дубу, и то дерево Кощей как свой глаз бережёт.
Указала яга, в каком месте растёт этот дуб.
Иван-царевич пришёл туда и не знает, что ему делать, как сундук достать? Вдруг откуда ни взялся прибежал медведь и выворотил дерево с корнем; сундук упал и разбился вдребезги.
Выбежал из сундука заяц и во всю прыть наутёк пустился; глядь за ним уж другой заяц гонится, нагнал, ухватил и в клочки разорвал.
Вылетела из зайца утка и поднялась высоко-высоко; летит, а за ней селезень бросился; как ударит её утка тотчас яйцо выронила, и упало то яйцо в море.
Иван-царевич, видя беду неминучую, залился слезами. Вдруг подплывает к берегу щука и держит в зубах яйцо; он взял то яйцо, разбил, достал иглу и отломил кончик: сколько ни бился Кощей, сколько ни метался во все стороны, а пришлось ему помереть!