своей жизнью и своим положением как раз настолько, насколько вообще может быть доволен человек. Работы
серьезной и ответственной у курсов очень много, и я це-
ликом ушел в нее. Производство в красные командиры я
должен получить в сентябре, но поговаривают, что нас
выпустят и раньше. Если все будет благополучно, то заеду
тогда домой».
Окончил письмо, запечатал его в конверт и хотел спуститься вниз, как вдруг в комнату вбежал запыхавшийся
Владимир, а за ним следом Николай.
Дело есть, Сергей.
Тут брат кругом какая-то чертовщина твориться начинает.
В чем же дело?
Сегодня я стоял на дневальстве. Когда сменился, захватил книгу и улегся под кустом в роще. Кругом никого, вдруг слышу шаги, гляжу начальник. Я вспомнил про твои, Сергей, подозрения. Куда, думаю, его черт несет? И
тихонько за ним. А он возле крайней дороги у овражка встретился с тем самым человеком.
С Агорским? живо спросил Сергей.
Да! Передал ему довольно большой синий сверток и сказал несколько слов. А затем пошел как ни в чем не бывало на курсы к артиллеристам.
Странно что-то!
Друзья задумались.
Знаете что? сказал Сергей. Тут дело не чисто.
Возможно, что он передал ему какие-нибудь сведения. А
затем прошел дальше действительно по делам к артиллеристам, чтобы скрыть следы своей отлучки. Надо потолковать с комиссаром.
Вместо заболевшего и несколько тяжелого на подъем прежнего комиссара теперь на курсы был назначен другой, молодой еще, умный и энергичный летчик Ботт.
Пошли к нему и рассказали все с самого начала.
Вот что, товарищи, сказал он. Если арестовать
Сорокина, то пожалуй никаких улик не найдется, а предупрежденные сообщники скроются, и дело будет закрыто.
А кроме того, на чем в сущности основаны все эти подозрения? Ведь неловко, право, будет, если между ними просто какие-нибудь личные дела.
Сверток бы достать! сказал Владимир.
Я попробую! промолвил все время молчавший Николай.
Ты! Каким образом?
Это уже мое дело, коротко ответил он. И быстро вышел.
XIII
То время, когда Николай поправлялся от полученного ранения, было временем еще более тесного и дружеского сближения с Эммой. Пользуясь привилегией больного, он встречался с ней каждый день. По вечерам с товарищами собирались вместе в красивом оживленном клубе. Один раз даже побывали в театре. Николай видел в Эмме теперь близкого и надежного друга. Вот почему Николай, во время разговора с Боттом быстро взвесив положение вещей, бросился к Эмме. Он вызвал ее в рощу.
Что случилось? тревожно спросила она.
Случилось что-то скверное, Эмма. И я рассчитываю только на твою помощь.
Чем я могу помочь? И в чем?
Слушай, Эмма! Мы много говорили обо всем с тобой и кажется хорошо друг друга поняли. Теперь ты должна постараться помочь нам разрешить одну задачу.
Что же такое?
Твой отчим белый офицер.
Эмма вздрогнула, чуть-чуть даже отшатнулась от него и побледнела.
Как! Ты знаешь?
Знаю! Я давно об этом догадался А его брат, кажется, шпион, резал Николай.
Юрий Борисович? и она посмотрела на него большими, удивленно испуганными глазами.
Слушай меня внимательно, продолжал он. Сегодня к нему попали какие-то бумаги, и ты должна постараться во что бы то ни стало достать их, если еще не поздно, твердо проговорил он.
Она несколько раз взволнованно порывалась перебить его. Николай продолжал неумолимо:
Эмма! От этого, может быть, зависят сотни и тысячи жизней честных и преданных своему делу людей. Эмма!
Мы много с тобой говорили, теперь тебе надо решить, с нами ты или нет. Этот шаг будет бесповоротным. Эмма!
добавил он вдруг другим голосом, сделай, пожалуйста, если сможешь. Это для нашего дела и для меня.
После долгого молчания Эмма тихо ответила:
Но если я и достану, то как же я тебе передам сегодня, не отлучаясь от дома?
Я буду ждать до поздней ночи возле снопов соломы, в вашем огороде, и ты перебросишь их тихонько через плетень.
* * *
Чай пили дома, потому что на дворе хотя и тепло было, но собирались тучи.
Пришел и Юрий Борисович, быстро сбросил на вешалку возле веранды пальто и спросил, проходя в глубь комнаты:
Чай есть? Ну хорошо, дайте мне чего-нибудь закусить поскорее, потому что мне скоро бежать по делам.
Все уселись за стол. Старухи болтали. Агорский с жадностью ел жаркое. Эмма разливала чай и напряженно думала: «Сверток верно большой, в карман френча не войдет, должно быть в пальто». И в голове уже мелькал план.
Тучи сгустились, послышался далекий еще отзвук грома.
Мама! громко сказала, вставая, Эмма. Сейчас пойдет дождь, пожалуй белье замочит в палисаднике.
Ах ты, боже мой! правда, беги скорей, Эммочка, и тащи сюда.
Эмма торопливо вышла. Вот и вешалка, вот и одежа; она торопливо ощупывает карманы, один из них оттопыривается от плотно засунутого свертка. Здесь!
Она быстро срывает свое пальто, Агорского, прихватывает чей-то чепчик и бежит к плетню.
Николай! Коля!
Здесь.
Держи! Уноси все скорее, бумаги в кармане.
И перебросивши изумленному Николаю всю груду одежи, она быстро подбегает, распахивает калитку и, схвативши кое-как с веревок белье, бросается в комнаты. В
ту же минуту капли крупного дождя забарабанили по крыше.