Шла спешная эвакуация, хотя отправлять что-либо
ценное поездами не представлялось возможности из-за бандитизма. Даже баржи приходили к Гомелю с продырявленными пулями бортами. Со всех сторон теперь, после жестоких боев, сюда подходили командные курсы Украины: Харьковские, Полтавские, Сумские, Екатеринославские, Черкасские и другие всех родов оружия для того, чтобы впоследствии сорганизоваться в железную «бригаду курсантов», которой и пришлось вскоре принять на свои плечи всю тяжесть двухстороннего
Петлюро-Деникинского удара. Часто теперь по синему небу скользили куда-то улетающие и откуда-то прилетающие аэропланы. А по земле тяжело пыхтящие бронепоезда, с погнутым осколками снарядов железом, срывались со станций и уносились на подкрепление частей фронта.
XXI
Уже пятый день, как отбивается бригада курсантов,
отбивается и тает. Уже сменили с боем четыре позиции и только отошли на пятую.
Последняя, товарищи!
Последняя! Дальше некуда!
Жгло августовское солнце, когда измученные и обливающиеся потом курсанты вливались в старые, поросшие травой, изгибающиеся окопы, вырытые почти что под самым Киевом еще во времена германской оккупации.
Вода есть? еле ворочая пересохшим языком, спросил, подходя к Владимиру, покачивающийся от усталости
Николай.
На, бери!
Прильнув истрескавшимися губами к горлышку алюминиевой фляги, долго, с жадностью тянул тепловатую водицу.
Взвизгнув, шлепнулась почти рядом о сухую глину шальная пуля и умчалась рикошетом в сторону, оставивши облачко красноватой пыли.
Осторожней! Стань за бруствер.
И опять напряженная тишина.
Говорят, справа пластунов поставили.
Много ли толку в пластунах. Два батальона.
Помолчали. Где-то далеко влево загудел броневик, и эхо разнеслось по притихшим полям. У-ууу!.
Гудит!
Шевельнул потихоньку головками отцветающего клевера ветер и снова спрятался.
Сережа! Пить хочешь?
Дай!
Выпил все той же тепловато-пресной воды. Отер рукавом со лба капли крупного пота. Долго смотрел задумчиво в убегающую даль пожелтевших полей и вздохнул тяжело.
Стасин убит?
Убит!
А Кравченко?
Кравченко, тоже!
Жалко Стасина!
Всех жалко! Им-то еще ничего, а вот которые ранеными поостались! Плохо!
Федорчук застрелился сам.
Кто видел?
Видели! Пуля ему попала в ногу. Приподнялся, махнул рукой товарищам и выстрелил себе в голову.
Жужжал по земле над поблекшей травою мохнатый шмель спокойно.
Жужжал в глубине ослепительно-яркого неба аэроплан однотонно.
Жжз-жжж!
И смерть чувствовалась так близко, близко. Не тогда, когда шум, грохот, а вот сейчас, когда все так безмолвно и тихо Жжз-жжж!.
Тах-та-бах!..
Вот она!
Тах-та-бабах.
Вот!.. Вот она!
И дальше в грохоте смешались и мысли, и взрывы, и время. Прямо перед глазами, цепь другая. Быстрый и судорожный огонь.
Ага, редеют!
Батарея
Наша! Отвечает!
Еще и еще цепи, еще и еще огонь. Окопы громятся чугуном и сталью, и нет уже ни правильного управления, ни порядка. И бой идет в открытую, по полям.
Трудно тяжело!.
Врете, чертовы дети. Не подойдете!
Кричит оставшийся с несколькими нумерами пулеметчик:
Врете, собачьи души!
И садит ленту за лентой в наступающих.
Бросай винтовки!.. О-го-го, бросай!
Получай! Первую!.. вторую!..
И с треском рвутся брошенные гранаты перед кучкой нападающих на курсанта петлюровцев.
Стремителен, как порыв ветра, с гиканьем вырывается откуда-то эскадрон и взмахивает тяжелым ударом в одну из передних рот.
Смыкайся! Смыкайся! кричит Сергей. Но его голос совершенно теряется посреди шума и выстрелов.
Эскадрон успевает врубиться в какой-то оторвавшийся взвод, попадает под огонь пулеметов и мчится, растеривая всадников, назад.
Пулеметчик, с разбитой пулею ногой, уже остался один и, выпустивши последнюю ленту, поднимает валяющийся карабин и стреляет в упор, разбивая короб «максима» с криком:
Нате! Подавитесь теперь, сволочи!
На фланге бронепоезд, отбиваясь из орудий, ревет и мечется. Его песня спета, полотно сзади разбито.
Горинов, отходим! кричит Сергею под самое ухо
Ботт. Бесполезно уже охватывают.
Справа петлюровцы забирали все глубже и глубже и густыми массами кидались на тоненькую цепь. Пластуны не выдержали и отступили.
Кончено?
Кончено, брат!
С хрипом пролетел и бухнулся почти рядом, вздымая клубы черной пыли и дыма, взорвавшийся снаряд.
Отброшенный с силою упал, но тотчас же вскочил невредимым Владимир. С разорванной на груди рубахой, шатаясь, поднялся Сержук. Шагнул, как бы порываясь что-то сказать товарищам, и упал с хлынувшей из горла кровью.
А влево на фланге что-то гулко ахнуло, перекатившись по полям и заглушая трескотню ружейных выстрелов. И
белое облако пара взвилось над взорванным броневиком.
Разбитые части отступали.
XXII
Вот и беленькие домики окраин Киева. Здесь Петлюра и
Деникин не нужны. В страхе перед надвигающейся напастью их обитатели попрятались по погребам и подвалам.
Беспорядочно и торопливо вливались смешавшиеся остатки красных частей в город.
Чем больше они подвигались к центру, тем больше попадался им на глаза торопящийся и снующий народ.
Носились мотоциклеты, гудели автомобили, тянулись бесконечные обозы, и кучками, с узлами на плечах, уходили какие-то люди.