Спишь, Никитыч?
Толстый Никитыч с золотыми нашивками на воротнике суконной куртки, напоминающей матросский бушлат, сурово щелкнул задвижкой и пропустил меня. Внушительно выставив перед напирающей очередью ладонь, сипло прохрипел:
Местов нету, граждане. Нету, вам говорят!
Из сизых глубин кафе вместе с гулом голосов уютно несло запахом еды, дрожжей и настоем табачного дыма.
Я небрежно бросил гардеробщице тете Оле пальто и шапку, сунул в пухлую ручищу Никитыча смятую рублевку и нырнул в табачный дым. Пробираясь между столиками, помахивал у плеча растопыренной пятерней: приветствовал знакомых.
Салют, старик!
Красавицам мое почтение!
Боб, тебе не хватит? У тебя пиво уже на лбу выступило и с ушей капает. Хы-хы-хы-ы!
Место за столиком я разыскал не очень удобное, на проходе. Но других не оказалось. Пришлось довольствоваться этим. Меня пригласил какой-то дядя с мушкетерскими бородкой и усиками.
Присаживайтесь, сделал он элегантный жест рукой. Ждал товарища, да он, видно, уже не придет.
С удовольствием, сказал я.
Взявшись за спинку легонького, на гнутых алюминиевых ножках стула, я обратился к парню с девушкой, которые сидели рядом с «мушкетером».
Если вы тоже не возражаете, сказал я.
Парень с девушкой, занятые друг другом, меня не заметили.
Ваше здоровье, молодой человек, поднял «мушкетер» стакан, когда официантка Томочка принесла мне две бутылки «Жигулевского» и закуску темно-коричневые кусочки селедки с колечками лука и похожую на огрызки карандашей соломку.
И ваше, сказал я. Хы-хы-хы-ы! Впервые, наверное, здесь? А зря. Теплое местечко.
Нет, далеко не впервые, молодой человек, осушив стакан, задумчиво возразил «мушкетер». На этом самом месте, милейший, семьдесят лет назад был великолепный трактир купца Туголеева, и ваш покорный слуга частенько к нему заглядывал.
Вы? ткнул я в него пальцем. Семьдесят лет назад? Хы-хы-хы-ы! Сколько же вам годков-то, дедуля?
Пивко, доложу я вам, у Туголеева подавали первоклассное, не обратив внимания на «дедулю», продолжал «мушкетер». И водочку в любых количествах, «Смирновскую». Графинчик запотевший. На тарелочке янтарный балычок. Пальцем чуть поманишь, летит к тебе со всех ног половой в белой рубахе и с подносом. На согнутой руке полотенце, и сам весь изогнут от чрезвычайного к тебе почтения. «Чего изволите-с?» «Еще водки, каналья, скажешь ему. И быстро, пока я тебе по шее не накостылял». «Сей момент-с», отвечает. И мгновенно перед тобой на столике графинчик. А теперь?
Теперь бы тоже не худо графинчик, подтвердил я, потирая шею. Хы-хы-хы-ы!
И тут «мушкетер» неожиданно понес такое, какого мне не доводилось слышать ни разу.
День р-рождения у меня сегодня, тыркал себя кулаком в грудь «мушкетер». Круглая дата. Р-ровно
сто пятьдесят лет назад моя прекрасная бедная мамочка р-родила меня на свет. Имею я право выпить в собственный день р-рождения или не имею? Я при Александре Первом родился, при победителе французов. Но, грешен, совершенно не помню Александра благословенного. Мне всего пять годочков минуло, когда государь почил в бозе. А вот с Пушкиным я встречался. Встречался с р-разбойником. А ты с Пушкиным не встречался?
Я нет, растерянно сказал я. Как же я мог с ним встречаться? Он когда жил-то. А в школе мы этого Лермонтова проходили. Белеет парус как его? Ну? Единственный. Пушкина вообще-то мы тоже проходили. Давно только. Позабыл все. А Лермонтова помню. Белеет парус единственный
Одинокий, глупец, захлопали на меня распухшие веки.
Ага, верно, подхватил я. Вспомнил! Белеет парус единственный одинокий глупец! Хы-хы-хы-ы!
Бедный, бедный Лермонтов, замотал головой «мушкетер». Бедняга. Я не встречался с ним, нет. С Михаилом Лермонтовым я не встречался. И с Альбертом Эйнштейном не встречался. Ты Эйнштейна знаешь? Великого Эйнштейна!
Это который какой-то там киношник? сказал я.
«Мушкетер» поднял голову, хлопая распухшими веками, долго смотрел на меня. Наконец строго сказал, обиженно топорща усы:
Ты глуп, мой мальчик. И неразвит. Мне стыдно. Твой киношник это Сергей Эйзенштейн. Он подчеркнул: Эйзен!
Хы-хы-хы-ы! засмеялся я. Эйзен не эйзен. Подумаешь! Какая разница?
Такая же, поджав губы, проговорил «мушкетер», как между государем императором и выражением «милостивый государь». Запомни: на земле было всего три великих физика: Исаак Ньютон, Альберт Эйнштейн и я.
Ты что, тоже физик? удивился я. Привет физикам! А знаешь, по виду ты больше на закройщика из ателье смахиваешь. Или на бухгалтера. Если бы я начал жить сначала, я бы тоже не машины сейчас мыл, а физиком работал. Нет, вернее, не физиком, летчиком. Я летчиком мечтал стать, истребителем.
Я великий физик! вздернул «мушкетер» свою козлиную бородку. Великий! Еще за двадцать лет до рождения Эйнштейна я в деталях разработал теорию относительности. И я пошел дальше Эйнштейна, который лишь подтвердил мою теорию. Я сумел практически сдвинуть время! Я заставил время для какого-то определенного субъекта двигаться медленнее обычного или, наоборот, быстрее. Ты представляешь, что это такое? Мне нужно еще лет пятьдесят и я переверну мир.