Шестилетняя Зина нянчила хныкавшую Аленку. В гости к Маринке пришла подружка Ира, и они вслух учили какие-то глупые новогодние стишки. Димкина мама кормила пришедшего с работы Димкиного папу, и они тоже о чем-то разговаривали. В таком гаме не то что аксиому, сколько будет дважды два, позабудешь.
В это время в комнату ворвалась моя мама и закричала:
Мой у вас? Я так и знала, что он околачивается у вас. Самохинская бабушка мне все рассказала. Видели бы вы, что эти уроды устроили из моей комнаты! Хоккейное поле! А кто теперь вставит мне стекла?
Кто выбил, тот, по-моему, и вставит, проговорил Димкин папа, наклоняя тарелку, чтобы выловить из нее ложкой остатки борща.
Кто? всплеснула руками моя мама. Вы мне зубов не заговаривайте. Ваш сын выбил, вы и обязаны вставить. В комнату войти невозможно, в ней как в холодильнике. Даже иней на полу.
Димкин папа сказал Димкиной маме, что семейный совет придется, наверное, чуточку передвинуть. Он сходил в кладовку и принес два больших листа фанеры.
Держи, сказал он Димке. И не забудь ножовку взять, гвозди и молоток. Сейчас заделаешь фанерой, а завтра купишь стекла и вставишь. Мерку я тебе сам сниму.
Что мне ваш ребенок вставит? всполошилась моя мама. Вы вообще думаете или нет?
Но Димкин папа не ответил, думает он или нет. Он молча оделся и отправился вместе с Димкой к нам. У нас в комнате было и вправду, точно на улице. Даже снегу намело. Димка под руководством своего отца пилил фанеру и заколачивал в раму гвозди. А мой отец сидел в пальто и шапке на чемоданах и смотрел телевизор.
Чтобы больше не смел водиться с этим хулиганом! закричала мама, когда Димка с отцом заделали окно, подмели опилки и ушли. Чтобы ноги твоего дружка тут больше не было! Это он сбивает тебя с пути, калечит тебя.
Мама много еще чего обидного высказала в адрес Димки и его родителей. Она никак не могла согреться. А Димка после разбитого окна стал появляться у меня значительно реже. Тут как раз и подвернулся влюбленный в Нину Бочкареву Боря с электростанции. Я в первые дни изо всех сил по-честному старался догнать класс. Но, во-первых, я абсолютно все начисто позабыл. Во-вторых, у меня обычно получалось только то, что получалось сразу.
На буксир его нужно взять! кричали теперь ребята.
Чего на буксир? Сколько его брали? И что толку?
Значит, нужно, чтобы его перевели от нас!
Куда перевели? А если к нам из другого класса такого же переведут? Или еще похуже!
А что, разве хуже бывают?
Пускай он сам скажет, что думает!
Пусть скажет!
Я сидел за партой, опустив голову, и грыз ногти. Класс бушевал и выходил из себя.
Карпухин! прорвался сквозь грохот голос Андрея Зарубина. Ты нам все-таки скажешь, как думаешь дальше?
Я?.. Хорошо вообще-то думаю, медленно проговорил я, поднимая голову.
Что хорошо?
Ну Я замялся и оглядел класс.
Ребята немного притихли. Вера Ильина стояла с портфелем у двери и, мученически закатывая глаза, демонстративно поглядывала на часики.
Да я что, сам не знаю, что ли?! взорвался я. Я в тысячу
раз лучше вас всех знаю, что нужно заниматься. И я буду заниматься! Вы же никто и представления не имеете, каково тем, кто не кончил школу и путает Лермонтова с Пушкиным, а Энштейна с Эйзенштейном.
Во дае-ет Карпухин! удивленно выдохнул класс.
А Леня Васильев мрачно прогудел:
О таком даже в сухумском обезьяньем питомнике не слышали.
Знаешь, кем ты станешь? неожиданно для самого себя крикнул я Лене Васильеву. Ты, ты! Из сухумского обезьяньего питомника! Ты офицером на подводной лодке станешь. Вот кем. На Северном флоте будешь служить.
Что ж, вполне возможно, басом подтвердил Леня Васильев.
Ой, как интересно! пискнула от двери Вера Ильина. А я кем стану?
Ты? Я поморщил лоб, вспоминая. Ты, кажется, журналисткой. Точно! На радио будешь работать. А Димка Соловьев формовщиком на заводе. Петя Петухов железнодорожником. Витька Соломинцев архитектором.
Разойдясь, я вскочил на парту и, тараща глаза, орал:
А ты будешь портнихой в ателье!
Ты учительницей!
Ты пограничником!
Ты будешь белье в прачечной выдавать! Хы-хы-хы-ы!
А ты сам-то? насупился Зарубин.
Я? ткнул я себя в грудь. Я летчиком стану! Истребителем. Ты уже в кандидаты наук выбьешься и приедешь ко мне на мой Я чуть не брякнул «мойку», но тут же поправился: На эту на мой, ну, на аэродром. Ты же математиком будешь. Приедешь, чтобы что-нибудь у нас подсчитать. А я на реактивных. З-з-з! А-а-а! Ы-ы-ы!
Красиво завертев ладонями, я показал им, какие виражи можно закладывать на истребителях.
Высший класс, басом прогудел Леня Васильев. А в сухумском обезьяньем питомнике один орангутанг всю жизнь мечтал стать продавцом в отделе дамских шляп.
Глава восьмая Архитектор виноват
Я пририсовал веселому человечку уши. Подумал и несколькими штрихами пририсовал усы. Как у кота. Еще пририсовал галстук. Получился симпатичный кот
с гитарой и в галстуке.
По комнате, переступая через чемоданы и обходя стулья, на которых висели пиджаки и платья, ходил и курил Боря, муж Нины, которая раньше была Бочкаревой. Теперь Нина стала Афанасьевой. Мне подумалось, что все же здорово повезло этому Боре Афанасьеву. Не встреть я сумасшедшего физика, не видать бы Боре Нины, как коту с гитарой своих ушей. Для убедительности я взял и зачиркал у кота уши. И приделал ему хвост.