Резким движением сталь смыкается вокруг первой пряди, а пальцы безжалостно сжимаются. Стискиваю зубы, чтобы сдержать слезы, но они все равно текут. Проклятые, бесполезные ручьи, не смогут вернуть ничего. Им не поднять его на ноги. Как и эта красота не заставит его снова прикоснуться ко мне.
Я сделала все для него. Жила в палатах, переезжала из одной больницы в другую, но видимо зря. Злость от понимания, что ничего не могу сделать, накрывает жаркой волной. Рука сжимает сталь крепче, на пол падают новые густые пряди, а я застываю. Замираю, удовлетворенно смотря на свое отражение. Короткое каре, оказывается, мне тоже идет. Что же искромсать еще? Что сделать, чтобы боль, которая внутри, вырвалась, наконец, наружу? Не знаю, потому и опускаю руку с ножницами.
Нужно ехать в больницу
Лето 2020 года.
"Всегда пугали люди, способные воспринимать только атрофированные эмоции. Способные питаться только ими, не в состоянии увидеть за своей глупостью, инфантильную попытку найти смысл в отношениях, подобных мазохизму. Нельзя любить "вопреки", "почему-то", "за что-то". Ты либо любишь человека, и ты с ним до конца. Либо ты лицемер, и все, чего хочешь, чтобы любили тебя.
Я лицемер, мама. Я захотела, чтобы он любил меня. Любил меня одну, забыл про небо, и бросил все, чтобы остаться на земле. В этом и заключалось собственное лицемерие. Я не заметила, как пожелала остаться на его небесах.
Но ему больше не подняться туда, мама. Никогда не показать мне горизонт за облаками, иллюзии света, игру солнечных лучей. Инфантильность ушла, а за ней пришла реальность. Однажды, я прочла невозможно жестокую книгу. Автор утверждал, что она о любви, и я поверила ему. Попробовав на вкус ту жесткость, прочитав о ней, я уверовала, что героиня не просто сильная женщина. Я решила, что она совершила подвиг ради любви.
Сейчас, я понимаю, что прочла чушь. Наивную сказку, о том, что можно исцелить любовью все, и даже чудовище. Да, мама, я, прочла все твои романы. Но теперь я им не верю, потому что мне больно. Дико больно, что моя любовь, реальная любовь, не способна совершить такое чудо с самым верным и любящим мужчиной. Он смотрит на меня живыми глазами, а я вижу его боль. Жизнь не выдумка, а я навсегда запретила себе читать.
Теперь я этого не делаю. Я не смотрю фильмы, не слушаю музыку. Все причиняет боль. Все серое и бесцветное.
Все пустое Все суррогат, мама. Ты тоже бросила меня, мама. Но тебе я могу писать, а ему мои письма незачем. Его нет. Он не понимает, кто он, не знает где он, и просто смотрит в одну точку перед собой.
Мне страшно, мама. Мне страшно осознавать, что наступают моменты, когда я молюсь, чтобы ты пришла за ним. Забрала его, и он, наконец, прекратил эти мучения. Он достоин места на небесах. Достоин вернуться туда, откуда я его эгоистично заставила уйти. Вынудила бросить небо, а оно не запоздало с наказанием. Ненавижу себя за подобные мысли. Ненавижу, но и жить так больше не могу.
Должна ли я Господи, я даже написать это не могу. Мама, почему тебя нет рядом? Ты ответила бы мне".
Рука замирает над строками. Не знаю, чего боюсь больше: того, что пишу двадцать лет письма на тот свет, и говорю с призраком матери, или того, что однажды, в такого же призрака превратится Леша. Тогда мне придется заводить два дневника. Кажется, я схожу с ума.
Закрываю блокнот, а отставив его на стопку книг, встаю из-за стола. Осматривая родные стены, чувствую, что я дома, но слишком далеко от Леши. Нет, тревога уже не так сжимает в груди. Я смирилась с тем, что ничего не изменить. Наверное, потому решилась приехать к папе не свой день рождения. Сколько их было в этих стенах? Наверное, все их я встретила здесь до встречи с Лешкой. А когда отпраздновала двадцати семилетие с ним, оно стало последним днем рождения, которое я отмечала. Потом все исчезло, как и мы.
Выдыхаю, пытаясь собраться с мыслями. Отец не позвал бы меня к себе, не будь это срочно. Он уже два года живет здесь, решительно отказавшись от профессорской квартиры в центре Киева.
Да, Вадим. Конечно, она согласится. Проходи.
Расслышав стук дверей и папин голос, я быстрее спускаюсь вниз, у лестницы встречая заинтересованный взгляд смутно знакомого мужчины. На нем обычный костюм, я бы сказала, купленный еще в девяностых, и простой плащ. На вид гостю примерно столько же, как и отцу. Возможно, они коллеги, и потому я помню этого человека.
Спустя мгновение, предположение подтверждается. Отец представляет гостя:
Милая, возможно, ты помнишь моего давнего друга из института на Сахалине. Вадим Геннадьевич, вот уже пятнадцать лет работает в Париже, в Сорбонне.
Вот почему вы показались знакомы, немедленно отвечаю, с улыбкой кивая головой. Я вас помню. Мы с отцом приезжали к вам после его экспедиции на Алтай. Вы же свекор Валерии?
Да, это было слишком давно, Вера. Я рад снова видеть тебя. Ты выросла красивой девушкой, Вадим Геннадьевич вновь осматривает меня, однако его взгляд потухает, как только встречается с папиным.
Ну, что же мы стоим. Проходи, Вадим. Проходи, отец пропускает гостя в дом, приглашая войти сразу в гостиную.