А ты скромно и тихо стал за меня думать? Чем лучше? высказал обиду Гречаный.
Вместо того чтобы взорваться, Гречаный подумал с грустью: «Каково было Воливачу разочароваться в сподвижниках?» «Мне жаль господина Воливача», припомнились и пророческие слова Тамуры.
Собираясь с ответом, Гречаный пришел к выводу, что пениться ему нечего. И Бурмистрову, и Момоту он сам позволил по-хозяйски распоряжаться в своих ведомствах. Совет оба восприняли буквально, и теперь их интересы столкнулись, двум медведям стало тесно в одной берлоге. Но хозяин-то он! Значит, надо жертвовать одним из них Так поступали все владыки.
Тогда прощай Республика, да здравствует Империя!
Кем именно жертвовать, Гречаный оставил на потом. Был и другой резон, чисто русский: а вдруг само рассосется. Есть такой чисто бабский вариант надежды: если ребенок сам начинает ходить, вдруг он в чреве сам по себе рассосется?
Тогда, если ты такой думающий, подскажи, как поступить?
Прижать Момоту хвост и убрать из прокуратуры. Можно полюбовно, учитывая старые заслуги.
Без крови, стало быть?
А я крови и не требовал, возразил Бурмистров. Мне главное, чтобы никто не высовывался поперед батьки.
«А Ванечка еще в батьки не помышляет», подумал Гречаный и отвел глаза в сторону. Улыбался Ванька нахально, с пониманием.
А с Сумароковым как поступить? Он в полюбовники не гож, намекал Бурмистров на другую индульгенцию для развязывания рук.
И в этом случае Гречаный не нашелся с ответом сразу. Общество «Меч архангела Михаила» переросло в угрожающую силу. Утверждая славянскую мораль, оно некоторое время обходилось без конфликтов с властями, но участились случаи вспышек ненависти среди населения к инородцам. Подстрекали архангеловцы. Сначала они выпихнули из России нелегалов китайцев, корейцев, вьетнамцев, потом взялись за японцев, а тем и податься некуда, из-за чего Тамура грозился покарать всю Россию. С прочими, русскоговорящими иноверцами архангеловцы расправились руками Момота. Серией показательных процессов он поставил их перед выбором: либо выезжать из России, либо на стройки великой Сибири. Вестимо, перелетные птицы потянулись к теплу. Потом наступил черед казачества. Стычки участились. Свою опору
Гречаный не мог давать в обиду.
Дай мне, Ваня, время подумать. Сумарокова так просто не возьмешь. Это политика.
Только не долго, Семен Артемович, наши жалуются, а опору свою выбивать нельзя, сошлись во мнении Гречаный и Бурмистров. Я своими силами могу им крылышки подрезать.
Только не воспитывай меня, Ваня, в своем духе, назидал Гречаный. То, что ты знаешь и можешь, я давно прошел. Другие методы нужны, чтобы сделать державу сильной и доброй.
А такого не бывает, Семен Артемович, возразил Бурмистров, и довольно напористо. Держава женского рода. Будучи доброй, она рано или поздно заразу в дом принесет. Сначала евреи пользовали ее во все места, теперь того гляди негры начнут домогаться. Баба и есть баба. А нам клан нужен, чтоб дырок поменьше, а руки посильнее. Подержавнее, так сказать.
Красиво у тебя получается, песня прямо: в седло прыгнул, шашкой взмахнул и покой наступил. Что ж тогда казачество опорой духовной не стало, что ж не вышло?
Вышло как надо. Только у вас другие советчики появились, подсказывали вам казаков по дальним границам разогнать, архангеловцы и расплодились.
А я не собирался делать из казачества правящую касту. И Сумарокову не дам других притеснять. Но суть-то в другом: мы создавали сильное и подлинно справедливое государство на духовной основе. Условия прекрасные, от долгов избавились, а духовности как не было, так и нет. И молодежь нас ни во что не ставит.
Это к Игорю Петровичу. Он у нас главный поп, а мое дело заразе духовной и физической заслон ставить.
Валяй, выдохся противиться Гречаный.
К разговору с Момотом он готовился долго. То общие интересы переплетались, то не с руки затевать пристрастный разговор. Ваня Бурмистров ситуацию расплетал со своей колокольни, ему с Момотом детей не крестить, как говаривали раньше, а они добрый пуд соли съели, как и сейчас говорится. Выручил Гречаного сам Момот аудиенции попросил.
Замечаю, Семен Артемович, как-то вы на меня косо глядеть стали. Есть резон? удобно разместившись в кресле, начал разговор Момот.
Есть, не стал кривить душой Гречаный. Бурмистров раскопал вашу причастность к делу Либкина, также на вы отвечал Гречаный, сохраняя дистанцию ружейного огня.
Момот к откровенности Гречаного отнесся спокойно.
Как собираетесь поступить?
Хотел бы вас послушать для начала. Вы для меня и России сделали много и даже слишком, уподобляться неблагодарным правителям не хотелось бы, но и в прежней ипостаси вам оставаться нельзя. Излишков много. Понимаете, как трудно мне принимать решение?
Очень понимаю. Если понимать сугубо вашу позицию. А грех ли это задавить клопа-кровососа? Думаю, не грех и вы со мной солидарны. Однако травить клопов следует со всеми предосторожностями: скрытно и тщательно. А что ж милейший Ванечка в те дни и ночи глазки закрыл? Ванечка по моей просьбе не посылал тогда казацкие разъезды на ту улицу, позволил Сумарокову спокойно жить дальше. Пока Момот громил клоповник, всем нравилось, а теперь, видите ли, дворяне с преступником ничего общего иметь не желают. Я, Семен Артемович, может быть, ради одной той ночи вернулся в Россию и стал под ваши знамена. Я все отдал, чтобы эти знамена опять не стали красными, чтобы вам же править было легче, а теперь не осталось у меня желания кого-то карать еще. Я удовлетворен. Ваш справедливый суд приму, а ради тщеславия Ванечки не сдамся.