Ну как, продолжал между тем призрачный бывший однокурсник, все его недописанные статьи украл или ещё что-нибудь оставил на чёрный день? Из его набросков можно было не одну, а десять диссертаций собрать! Если весь архив в твоём распоряжении неудивительно, что ты нынче в академиках. Творчески перепевать чужое ты всегда был мастер...
Не смей! закричал вдруг Иннокентьев, вскочив с дивана. Не смей меня обвинять! Ты-то кто такой сам?! Я научная величина, а ты... он осёкся, задумался, потом докончил злобно: Ты научный труп!
Промашку ты дал, Пётр, промашку, Марко покачал головой, и в этом мягком, сожалеющем тоне почудилась Иннокентьеву скрытая угроза. Я тебе напомню кое-что, а то ты за давностью лет запамятовал...
Помнишь вечер после заседания экспертного совета по нашей заявке? Послушай-ка.
И тут Иннокентьев услышал себя. Себя молодого, любопытного, неутомимого, упрямо верящего в успех безнадёжных дел, с таким собой он сейчас, пожалуй, побоялся бы встретиться. «Ерунда! говорил молодой Иннокентьев. Что значит все отказали? Кто такие все? Два журнала, набитых взаимными похвалами вместо статей? Да если потребуется, я сам ваши статьи буду пробивать в печать! Капля камень точит, если долго капать на нервы кое-кому... Словом, не берите это в голову опубликуем, и не раз! Клянусь своей ещё не заработанной репутацией в мире акул науки!»
Клятву ты, как видишь, не выполнил, покачала головой Марко, а посему за отступничество неси-ка ты, Пётр, полную меру ответственности. Репутация твоя в мире акул пшик, пустое место. Иди проверь, если хочешь.
Марко круто развернулся и исчез. Даже непонятно, куда и как он вышел. Зато с ужасающей отчётливостью стало Иннокентьеву понятно, что за шум кипит и нарастает в коридорах Президиума академии наук.
Дверь вздыхает пневматикой и мягко откатывается в сторону.
Войдите, соглашается Изабель, снова привычным жестом поправляет кольцо и поворачивается к двери в крутящемся кресле. Честно говоря, журналиста она ожидала другого подтянутого, внимательного, заранее очарованного встречей с живой звездой научного мира. А этот... громадный, еле проходит в дверь, небритый, давно не стриженый, как Робинзон, и не стыдно ему таким в кадр показываться? И зачем он, чёрт возьми, обрядился в старомодный лабораторный халат?!
Бель, от низкого трубного голоса гостя вздрагивают стёкла стеллажей. Хотел сказать «здравствуй», да от души не получается здравствовать я тебе, милая, не желаю, а врать так и не обучился.
Если бы перед Изабель сейчас было зеркало, она увидела бы там редкое зрелище: то, чего не смогли сделать с ней годы и работа, сделали одни только звуки этого голоса. Белое напудренное лицо Изабель теперь выдаёт все её семьдесят восемь лет. А его время словно бы не коснулось а может, наоборот, дало частичку своей неизменности, оттого и вернуло его сюда таким, как полвека назад, да что там больше!
Журналиста твоего я задержал немного, гость без приглашения садится в могучее кресло из массива гевеи, и оно жалобно скрипит под этой жуткой массой. Ему там есть что вкусно пожевать. А я вот к тебе заглянул на минутку посмотреть, как делишки.
Изабель его даже почти не слышит. Огромные могучие руки, лежащие на подлокотниках, она помнит очень хорошо. Не хочет, но помнит. Помнит, как одна из этих ладоней ложилась ей на спину, а другая зарывалась в волосы, как этот невероятный, совершенно невозможный мужчина ласково и неодолимо вдавливал всей массой её хрупкое тело в пружины дивана, как каждое прикосновение разрывало и обжигало изнутри... По старой памяти кружится голова, мудрая голова старой женщины, которая обвенчалась с наукой, потому что знала: никогда больше её не сожмут эти руки и эти вечно горячие губы не коснутся закрытых век!
Изабель хочет вскочить, закричать, позвать на помощь это ей просто плохо, это приступ давления, вот и видится невесть что... Тело не слушается, оно хочет снова ощутить себя молодым, по-настоящему молодым, чтобы хоть на минутку опять оказаться в этих руках. Тело не хочет знать, что это морок, галлюцинация, оно помнит, оно очень хорошо помнит. И оно помнит, что мудрая голова всегда советовала это забыть. Слишком многое их разделило, он невозможен, нереален, он всегда был нереален, как и его чокнутый научрук, нет, нет, этого нет и не может быть!
Я узнал твою тайну, Бель, гость встаёт, подходит к сидящей женщине
и нависает над ней всем своим невероятным ростом. Я давно подозревал, как всё было, но наверняка узнал только сейчас.
Изабель откидывает голову на спинку кресла, чтобы заглянуть в его глаза. Смотреть ему в глаза для неё всегда было трудно, и не из-за роста даже если он молчал и ни словом не упрекал её, глаза не умели врать, и когда в них появлялся ледок, как на осенней реке, это значило, что прощения быть не может. Один раз она видела этот ледок, и сейчас будет, обязательно будет второй.
Ваня, пожалуйста, против воли шевелятся губы женщины, тоже не подвластные больше мудрой голове. Ванюша, не надо... Ты же не можешь...
Я теперь всё могу, Бель, и слово «не могу» советую забыть навсегда. Сейчас я точно могу достать из тебя то, что ещё осталось от тебя прежней. Достану и покажу тебе, авось удивишься. Память-то не подводит пока?