Но все же Миколе пришлось рассказать о нападении янычар на Сечь. Начав свой рассказ нехотя, вяло, он к концу воодушевился и вдруг сообщил слушателям, что турецкое войско, проникло в Сечь, благодаря измене. Ему сначала не хотели верить, но когда он повторил сказанное, то все родичи начали проклинать изменника и желать ему таких ужасов, что рассказчик побледнел и поспешил отойти в темный угол, чтобы скрыть охватившее его волнение. Мирные селяне никак не могли примириться с мыслью, что в среди славного низового «лыцарства» нашелся изменник.
— Сечь, верно, хорошо наказала этого богоотступника? — спросил отец.
— Да, — глухо ответил казак.
— Казнили его?
— Казнили…
— Мало ему этого, — отозвалась старуха. — Ему надо бы придумать такую кару, чтобы он каждый день, каждую годину казнился огнем адским.
Тяжелое гнетущее молчание воцарилось в хате. Вскоре гости стали расходиться, старики забрались на печь, а запорожец улегся на лавке. Несмотря на дорожную усталость, сон летел от него прочь, и он не мог сомкнуть глаз. Только перед самой зарей забылся он в полусне.
За окном прокричал петух. Старуха начала шевелиться на печке, и в эту минуту она услышала стоны. Протяжные стоны чередовались со всхлипываниями.
— Да это, никак, мой сыночек стонет! — заметила старуха, поспешно слезая с печи и подходя к изголовью.
— Господи, что это с ним?.. Материнское сердце — вещун, — я сразу заметила, что он не такой, как раньше… Ни разу не засмеялся, не пошутил… Сглазили его, верно, злые люди… Ишь, как стонет, соколик мой бедный!..
Микола проснулся, вскочил на ноги, и сейчас же снова сел не понимая, что с ним и где он.
— Что с тобой, сыночку? — спросила с участием старуха.
— У меня, мама, вокруг сердца гадюка обвилась, и я теперь сам не свой!.. — вырвалось у него признание.
— С чего ж это, соколик, такая беда с тобой приключилась?
— Не знаю, мама… Ничего я не знаю, — лучше и не спрашивайте меня!
— Так что ж нам делать? — с ужасом спрашивала мать.
— Не знаю, мама. Не уйти мне никуда от гадюки…
— Ох, сыночку, один ты у меня остался, — за что ж такая напасть?.. Я ли не молилась за тебя!..
Микола искоса взглянул на замерзшее окошко на двор где чуть брезжил рассвет и льдинки на окне выступали ясней, — уже начинали вырисовываться и узоры.
— Мама! — тихо, едва слышно прошептал казак и задрожал весь, как в лихорадке…
— Что, сыночку?
— Мама, молитесь за мою душу, — это я изменил товарищам и привел в Сечь врагов!.. — вырвалось у Миколы признание. Он сей час же сам ужаснулся своих слов, но было поздно.
Старуха отшатнулась от него.
— Так вот какая гадюка обвилась вокруг твоего сердца!.. Зачем ты пришел к нам?.. — спросила старуха сурово.
Сын стоял перед нею, низко опустив голову, и молчал.
— Ступай… Уходи, пока спит батько… Не надо, чтоб он тебя видел…Не надо!..
— Мама, благословите!.. Молитесь за мою грешную душу!..
— У меня нет сына!.. Иди от нас!..
Казак вздрогнул и медленно вышел из хаты. Через несколько минут по деревенской улице промчался всадник и вскоре потонул в сумраке начинающегося утра. Старуха осталась одна со своим горем, стыдом, со своим тупым, холодным отчаянием.
Конь летел, как испуганная птица, а запорожцу казалось, что по его пятам несется проклятие.
Прошла зима. Земля давно уже оделась травами, разукрасилась цветами, и в полях зазвенела песня жаворонка. Если бы кто-нибудь из товарищей встретил теперь Миколу Кавуна, то едва ли признал бы его. От статного, полного сил богатыря осталась одна тень. Щеки его ввалились, покрытое густым загаром лицо казалось темным, землистым, а глубоко запавшие глаза горели лихорадочным огнем. Он переезжал из монастыря в монастырь, из скита в скит, отыскивая мудрого и благочестивого человека, который своим словом и советом уврачевал бы его больную душу.
— Сосет гадюка мое сердце… Скоро она всю кровь из него по высосет! — говорил Микола инокам. Но они ничего не могли придумать для его исцеления.
Наконец, после долгих скитаний запорожец встретил человека, сразу приковавшего к себе его внимание. Человек этот, еле прикрытый рубищем, сидел на краю дороги и под звуки бандуры пел надтреснутым голосом, прославляя имя Богдана — Гонителя ляхов защитника бедняков-сиромах. Бандурист был слеп, и его белесоватые глаза, обращенные к солнцу, вызывали жалость к певцу, Он бродил без поводыря по знакомой дороге.
Казак остановился послушать бандуриста и незаметно вступил с ним в беседу. Ему приятно было говорить с этим несчастным слепцом, так как он знал, что собеседник слушает его, но
Глава IV. Погром Крыма
олодой месяц прорезал надвинувшуюся со стороны Днепра тучу и скрылся. Темная ночь опустилась над степью. Тихо кругом.
Буйный ветер сложил свои резвые крылья; устала и высокая трава шептать немолчные жалобы, — ночь принесла мир и покой.
Но вот среди этой таинственной тишины явственно раздается гулкий топот копыт. Степенный скакун могучей грудью рассекает тирсу и мчится с такой быстротой, будто за ним по пятам несется грозная погоня. Вдруг всадник подобрал поводья, и конь остановился, как вкопанный.
Впереди сверкнул сноп яркого света и не погас, как гаснет падающая звезда, а стал разгораться, увеличиваться, бросая вокруг багровый отблеск. При этом трепетном красноватом свете можно было различить вдали темные очертания одинокой «могилы», а вправо от нее белела, будто усыпанная снегом, песчаная отмель реки.