Стеша чиркнула спичкой. Огонек осветил приборы, зажмурившегося Килю, цветную картинку, наклеенную рядом со спидометром, - бегун с факелом в руке. Спичка горела, постепенно выгибая из пламени головку на черной шее, и Стеша держала ее, сколько хватало сил терпеть. Будто ее обожженный палец мог кому-то помочь.
- Киля, ты чего? - тихо спросил Лавруша.
- Чего?
- Сопишь как-то жалобно. Нога болит?
- Не.
- А что тогда?
- Мать жалко. Извелась, поди.
- А моя, думаешь, нет? Твоя-то хоть смелая, виду не покажет. А моя небось молиться уже начала. Если я заболею или что, она сразу - бух рядом с бабкой на колени. И крестятся, и бормочут, и лбом в пол стучат. Ужас…
Стеша успела сжечь полкоробка, прежде чем они услышали лязг дверной ручки и облепленный снегом Димон ввалился в кабину.
- Ребята… там… внизу… - Голос его дрожал от еле сдерживаемого ликования. - Только, чур, спокойно… На пол не падать… Сознания не терять…
- Ну, что?
- Говори!
- Водителя нашел?
- Нет?
- Дорога? Шоссе?
- Да не томи!..
- Там… - Димон для пущего эффекта сделал торжественную паузу, потом вдруг надвинул Киле и Лавруше козырьки шапок на глаза и заорал во все горло: - Там дом! Слышите - до-о-о-ом! Настоящий! Трехэтажный! И окна!.. Светятся!
Их будто подбросило.
Давясь в дверях и тузя друг друга, они посыпались вниз, подхватили валявшиеся лыжи и палки и двинули вслед за Димоном напрямик через снежную целину. Даже Киля забыл про боль в ноге и отталкивал протянутые руки - сам, сам! Ни жуткий вой, ни чернота, ни ветер, хлещущий по лицу, не казались больше страшными, раз поблизости была такая великая, такая прекрасная, такая обычно не замечаемая вещь - ДОМ! Человеческое жилье!
И действительно, продравшись по пояс в снегу через кусты на опушку леса, они увидели внизу ряд светящихся пятен. Пологий склон, уходивший в темноту, был вылизан ветром дочиста, зато у самой подошвы намело так, что можно было провалиться по шею.
- Вплавь! Айда вплавь! - орал Лавруша, гребя по снегу руками.
- Киля, греби брассом!
- Ой, тону!
- Сюда, ребята, здесь мелко…
- А я уже выбрался…
- И я…
- Здесь стена какая-то.
- А казалось - еще далеко.
- Нет, это склад, наверно. Без окон.
- Дом-то вон где.
- Гляди - трехэтажный!
- Куда это нас занесло?
- Может, Ночлегово.
- Сказал тоже. В Ночлегове и домов-то таких громадных нет.
- Эй, здесь какой-то окоп.
- Тропинка засыпанная, а не окоп.
- И дверь в конце.
- Стучи, Димон!
- Откройте, пожалуйста!
- Да она не заперта.
- Вали, ребята!
Дверь распахнулась, плеснула им в лицо ярким светом, и такие вот - полуослепленные, полузадохнувшиеся, полузакоченевшие - они ввалились в дом, в комнату, в залу - не понять было сначала, что это такое, но главное - тепло.
- Здравствуйте! - сказала Стеша, приоткрывая один глаз. - Можно войти?
Никто ей не ответил.
Они стояли на пороге, с ног до головы обсыпанные снегом, и первые темные струйки талой воды скапливались на полу вокруг их ботинок. Способность различать цвета и звуки постепенно возвращалась к ним, и скоро стало понятно, что большой стол посредине вовсе не стол, а плита, что белые шкафы вдоль стен, скорее всего, холодильники, и вся комната не может быть ничем другим, как кухней ресторана или кафе. И верно - в стене напротив темнело узкое горизонтальное окно (раздача?) со стопками пустых тарелок.
Лавруша первый подошел и просунул в него голову.
- Есть кто-нибудь?
Голос его облетел полутемное кафе, заставленное рядами столиков, увешанное новогодними гирляндами, и одиноко вернулся обратно. Рядом с окном-раздачей была дверь, соединявшая кухню с кафе, но она оказалась запертой.
- Куда же все подевались?
- Может, поужинали и разошлись. А кухню заперли снаружи. В санаториях рано ужином кормят.
- С чего ты взял, что это санаторий?
- Ну, дом отдыха. Стоит себе посреди леса, а мы и не слыхали о нем. На первом этаже столовая, наверху спальни, библиотека, телевизор. Может, даже кинозал есть. Дом-то огромный, видала?
Они прислушались.
Кинозал - такое объяснение вполне годилось. Все ушли смотреть фильм, и поэтому и пусто, и голосов не слышно, вообще никаких человеческих звуков. Только воет за окнами и электричество верещит в неоновых трубках под потолком.
А фильм, наверно, такой интересный, что все сидят затаив дыхание. И в нем нет ни взрывов, ни стрельбы, ни громкой музыки, поэтому сюда в кафе и не доносится ни звука. Такой мягкий лирический фильм с летними пейзажами, может, с морем, и на море яхты, красный надувной матрац качается на волне, на нем сидит белая птица, вертит головой по сторонам, оглядывается…
- Киля! - воскликнула вдруг Стеша. - Как тебе не стыдно?
- А фто такое? - Киля от неожиданности чуть не выронил бутерброд с ветчиной.
Он стоял у холодильника спиной к остальным, но даже сзади было видно, как у него оттопырились щеки.
- Немедленно положи назад. И не смей ничего брать без разрешения.
- А ефли я уже укуфил?
- Все равно.
Киля перестал жевать, покосился на них, потом сунул руку в карман и прошамкал что-то такое, из чего можно было понять, что он не просто берет, а заплатит деньги, у него есть "вубль" - вот, пожалуйста.
- Все равно это нехорошо, - не совсем уверенно сказала Стеша. - Некрасиво.
Киля немного подумал - хорошо или нет? - потом решительно положил рубль на полочку, запустил руку в холодильник и извлек еще один бутерброд.
- А правда, ребята, - протянул Лавруша. - От холода спаслись, не погибать же теперь от голода. У меня, например, тоже есть полтинник.
- Быка жареного - не знаю, а овечку бы я сейчас съел, - подтвердил Димон.
Они умоляюще посмотрели на Стешу.
Она некоторое время крепилась, но тут коварный Киля будто случайно распахнул - нет, не дверцу, а настоящие ворота огромного холодильника. Этого они не могли выдержать.
Чего там только не было!
Целые подносы с пирожными, блюда студня, украшенные нарезанными цветами из морковки, жареные котлеты, сыр, банки компота, горшочки со сметаной, золотистые копчушки, гирлянды сарделек, бутылки лимонада - и все это сверкало, манило, переливалось. Ну у кого хватило бы сил стерпеть такое? Во всяком случае, не у тех, кто завтракал в девять, а на обед имел кусок булки с семечками.
Десять минут спустя они уже пировали вовсю.