Дай мне договорить, сказала Ева таким тоном, всякий бы уже побоялся её прервать. Я же сказала: надо значит, надо. Бывает, что ты просто должен поступить так, а не иначе. Если хочешь, чтоб тебе не стыдно было смотреть на себя в зеркало. Почему, вы думаете, Оскар угодил под этот кусок железа? Да всё потому же: он просто не мог поступить иначе. Потому что нельзя просто стоять и смотреть, как другому на голову валится кусок железа.
Но кому же это, интересно, валится на голову наше пианино? вставил я.
Тебе сколько раз говорить, чтоб ты помолчал? сказала Ева. Пианино надо продать потому, что понадобятся деньги. На фабрике, возможно, будет забастовка, и понадобятся деньги. Чтобы печатать листовки и чтобы как-то прожить. Оскар, конечно, не был бы против. А когда-нибудь и вы тоже поймёте.
Так вот и увезли в тот день наше пианино.
Боже, что ты с собой сделала?! всплеснула руками Ева при виде Лотты.
Мы собирались идти к Оскару в больницу. Наконец-то нам разрешили навестить его. Наконец-то ему сделали эту самую операцию. Лотта с утра заперлась в уборной и никак оттуда не выходила. А я мучился, и еле терпел, и чуть не каждую минуту подбегал и дёргал дверь. «Ты скоро? Чего ты там застряла?» кричал я. «Ещё немножко. Подожди», отвечала
она. Чего она там делала так долго? Наконец я стал барабанить в дверь как сумасшедший, обещал ей подарить свой альбом с марками и грозил, что использую вместо горшка её любимые туфли, если она сию же минуту не выйдет. Но всё напрасно. Сколько я ни дёргал дверь она не открывала. Как говорится, про нужду законы не писаны. И пришлось мне использовать для этого дела кухонную раковину. Ну, Ева, конечно, тут же меня застукала. И конечно, наорала на меня, вместо того чтоб наорать на Лотту, которая одна была во всём виновата. «Мог бы и потерпеть!» сказала она. Как будто я не терпел всё утро!
В общем, я убить был готов мою милую сестрицу. Я посылал её ко всем чертям или ещё куда подальше и приготовился задать ей хорошую трёпку, когда она выйдет. Но когда она вышла, все мои планы мести рухнули, я сразу про всё забыл.
Ну и видик! С ума сойти!
Она остригла свои длинные каштановые волосы. Причёсочка получилась, похожая на да ни на что не похожая. Сплошные вихры, клочки, огрызки и «лестницы». Не зря она всё утро просидела в туалете с ножницами. В руке она держала «хвост», перевязанный красной ленточкой её бывшие волосы.
Наверное, на затылке получилось не очень ровно, сказала она, увидев, какое у Евы лицо. Мне пришлось на ощупь, потому что зеркала-то не было.
Господи, но зачем? простонала Ева. Зачем остриглась?
Ты что, не помнишь, что Оскар сказал мне, чтоб я постриглась? Ну, ещё до больницы. Ну вот я и решила, что он обрадуется, если я совсем уж как следует постригусь. А этот «хвост» это будет ему подарок в больницу. На память. Как по-твоему, он обрадуется?
Конечно, обрадуется, сказала Ева и улыбнулась. По-моему, он будет просто счастлив.
Всякий развеселится, поглядев на тебя такую, сказал я.
Оскар и правда заулыбался, увидев Лотту. Когда мы ехали в больницу, ей пришлось ехать в шапочке чтобы другие водители при виде её не налетали на фонарные столбы и не давили ни в чём не повинных пешеходов. Когда мы вошли к Оскару в палату, она сняла свою шапку.
Ты замечаешь, что я постриглась? спросила Лотта.
Ммм, сказал Оскар.
Как по-твоему, красиво? спросила Лотта.
Очень, сказал Оскар.
Я принесла тут тебе немножко волос в подарок, сказала Лотта и протянула ему свой «хвост» с шёлковым бантиком.
Спасибо, сказал Оскар.
Ой, совсем забыла спросить, как ты себя чувствуешь, сказала Лотта.
Хорошо, сказал Оскар.
13
Она затеяла генеральную уборку. Ковры выносились на улицу и выколачивались. Шторы снимались. Мебель сдвигалась, освобождая место для пылесоса. Шкафы очищались, и одежда вывешивалась на улицу. Дверца холодильника была нараспашку. И во всей квартире пахло нашатырём, полиролью и мылом. Радио орало вальс «У камина», да так, что наше очень музыкальное пианино заткнуло бы уши, если б услышало.
Ева протирала старой майкой оконные стёкла. Я подошёл, чтобы посмотреть, про какого такого важного гостя она говорит. Это был Голубой. Его серебристо-серый «понтиак» стоял рядом с нашим «дедом». Голубой захлопнул дверцу и не очень уверенно двинулся к нашему крыльцу.
Что ему от нас надо, подумал я.
Добрый день, фру Птицинг, сказал он, заглядывая в комнату. Извините, если помешал.
Ева даже не сказала ему «заходите». Она продолжала тереть своё окно.
Н-да Я, конечно, понимаю, сказал Голубой, когда ему не ответили. Печальная, конечно, история ну, с этим несчастным случаем.
Ева принялась так тереть своё стекло, что оно заскрипело. Вот и весь её ответ. Но Голубой продолжал своё.
Однако, как я слышал, состояние вашего супруга сейчас улучшилось, сказал он. Это весьма отрадно. Не думайте, пожалуйста, что мы не интересуемся своим персоналом.
Тут Ева со стуком поставила на подоконник свою бутылку с «Блеском».
Я даже вздрогнул. Я не привык, чтобы у нас в доме так встречали гостей. Наш дом всегда был открыт для всех. Гостям у нас всегда были рады. Кто ни придёт всегда усадят, угостят кофе или пивом, всегда посидят, поговорят не торопясь. Поэтому Евино враждебное молчание будто ей не терпелось вытурить этого гостя за дверь подействовало на меня больше, чем если б она швырнула ему в голову сковородку.