Кальсоны
Первая женщина была сурова и мрачна. Она недавно разменяла второй десяток, а еще ей задали сочинение на тему «Моя семья в годы войны». В этом году отмечали сорок лет со дня Победы и лучшие сочинения отправлялись на городской конкурс. Женщина была мрачна, потому что дедушки у нее не было, а бабушка не воевала.
Вторая женщина лет шестидесяти улыбалась и разглядывала уток, плавающих по апрельской воде. Гордые селезни вытягивали отливающие бирюзой шеи, стараясь привлечь внимание сереньких неприметных уточек. Уточки кокетливо трепетали хвостиками и делали вид, что сбегали от ухажеров.
Вот бабушка, ну почему ты не воевала? Я же сейчас сочинение не смогу написать.
Ну я же тогда не знала, что ты у меня будешь и тебе придется писать сочинение. Если бы я знала, то обязательно бы взяла автомат в руки и пошла бы воевать с немцами.
Мне же двойку поставят, как ты не понимаешь?
Бабушка опять улыбнулась и сказала:
Пойдем уточек покормим? У меня городская есть, специально купила.
Я что, маленькая какая? Я уже пионерка, между прочим! И даже председатель совета отряда! И сейчас не смогу написать самое важное сочинение в году! От досады четвероклассница аж топнула ногой.
Мост сломаешь, мягко сказала бабушка. Внучка отвернулась. В глазах ее дрожали слезы.
У тебя даже медалей нет! обиженно сказала девочка.
Бабушка вздохнула. Положила натруженную жизнью руку на плечо девочки.
Есть, хорошая моя, есть.
Откуда? Правда? А почему ты никогда их не носишь? А ты мне покажешь? А за что ты их получила? А какие они?
Уточек пойдешь кормить, тогда расскажу.
***
Уток немцы съели в первый же день оккупации. И не только уток. Куриц, гусей, поросят, телят резали всех. Только собак стреляли. Станица стояла на большом шляхе, немец через нее и пер летом сорок второго. Войска шли густым потоком. То там, то тут слышны были выстрелы и крики. Крики и выстрелы. На людей немцы внимания не обращали. Отпихивали только баб ногами и прикладами, когда те вцеплялись в корову-кормилицу.
Перед отходом Красной Армии колхоз лишь частично успел эвакуировать свои стада. Что не успели раздали по хатам. Не помогло. Запылённые немцы со стеклянными глазами заходили в хаты, брали, что нравилось и так же уходили. На смену им приходили другие. Потом третьи, четвертые. Через неделю серо-зеленый поток начал иссякать. И с каждым днем они становились все злее и злее. Брать было уже нечего. Ничего не осталось. Пострелянных собак унесли в ближнюю балку. Вдоль дорог летал гусиный пух и куриные перья. Но хоть не насильничали. К концу августа привезли полицейских вот от тех да, девок приходилось прятать. Днем они еще ничего были, пока трезвые. А вот вечером... Две недели девки по погребам сидели. Бабы за них отдувались. И хоть среди полицейских были свои, казачьи, но дедов они не слушали. Хорошо хоть не стреляли, в отличие от иногородних. Но плеткой пройтись могли. Через две недели полицаев перевели в другую станицу, стало поспокойнее. А в апреле-мае сорок третьего бабы рожать начали. Много тогда на погосте приспанных подушками младенцев поселилось. А которым бабам похоронки пришли там в хатах прибыль оставили.
***
Как раз мне в феврале сорок третьего семнадцать и исполнилось. И когда через две недели наши пришли, я в часть побежала. Как была так и побежала. Маму даже не предупредила, знала, что не отпустит.
А почему не отпустит? Ведь война же идет. Надо воевать, сказала девочка, кидая кусочек хлеба в воду.
Вот и я так думала, что надо. А мама бы не отпустила. Мой отец, твой прадед, погиб уже. От братьев вестей не было с осени сорок первого. А тут еще я побежала, ага.
Утки хлеб хватали весело толпой бросались на кусочек. Но друг у друга не отбирали кто первый цапнул, тот и лопает. Чаще успевали почему-то уточки. Может быть потому, что они проворнее и изящнее. А, может быть, это селезни проявляли мужское благородство. Кто ж птиц поймет. Людей-то понять не можно.
Бабушка, а когда брат есть это хорошо?
Конечно. Я ведь младшая была они мне и карусель сделают, и куклу из деревяшки вырежут, и обидчику глаз подобьют. Только на рыбалку не брали, говорили, что не девчачье это дело. И на велосипеде не давали кататься, ироды.
Наши мальчишки такие же, беззлобно махнула рукой девочка.
Мальчишки во все времена одинаковые, согласилась бабушка. Кинула еще кусочек булки. Тот плюхнулся рядом с селезнем. Тот торопливо схватил его, развернулся и смешно загребая розовыми лапами, торопливо поплыл в сторону от стаи, на ходу глотая добычу.
И ты в разведку попала, да?
В разведку, конечно. Куда ж еще девчонок семнадцати лет брать, как не в разведку?
***
Капитан административной службы Каменев критически посмотрел на голенастую девчонку.
Сколько лет-то тебе, каракатица?
Сами вы каракатица, обиделась девчонка. Я, между прочим, комсомолка.
А я член партии. Значит, тебя ко мне отправили из штаба полка?
Да, сказали, что у вас особая секретная часть.
Особая, подтвердил капитан. Что есть, то есть. И очень секретная. БПБ, называется. И оружие у нас особо секретное. Даже есть приказ, что за утрату АД или АПК сразу под трибунал и в штрафную роту.