Абрамов Сергей Александрович - Выше радуги стр 6.

В шлеме сидел и Рословон попросту забыл об этом тяжелом и неудобном изобретении «капитана». Он ждал чего-то бессознательно, безотчетно, напрягаясь всем существом своим.

«Ты думаешь, шлем предохранит тебя от контакта?»спросил его кто-то неслышно, безмолвно, откликнувшись где-то в сознании, как эхо. «Для нас не имеет значения диамагнитность покрытия. Есть прямая связь с твоей психикой. В конце концов, человеческий мозгэто только информационная машина, подчиняющаяся всеобщим законам управления и связи».  «А как же с обратной связью?»мысленно спросил Рослов, не зная, кого и зачем, но спросил первое, о чем мог подумать в этой ситуации кибернетик. «Обратная связьэто наш сигнал, непосредственно воспринятый твоими рецепторами».  «Где же эти рецепторы?»«В твоем сознании. Неужели математику не ясно, что любая информация может быть принята и передана без дистанционных датчиков?»«Вы имеете в виду зрение и слух?»осмелился спросить Рослов. И получил ответ: «Нам они не нужны».  «А кто это мы?»«Мы или япо существу одно и то же. Если для общения тебе удобнее единственное числопусть буду я. Но у меня нет личности. Вернее, нет компонентов, формирующих это понятие».

Весь этот мысленный спор Рослов провел сидя, скрестив ноги, как йог в трансе, неподвижно, сосредоточенно, полузакрыв глаза. И вдруг услышал крик Шпагина и тревожный вопрос Янины:

 Что с тобой?!

 Где вы, Анджей?

 Началось,  сказал он,  я уже разговариваю.

 С кем?

 С Богом,  сказал Рослов,  с той самой загадочной системой, которая объявляет себя экстремальной.

«Пэрротничтожество,  снова услышал он беззвучный Голос.  Я прекрасно знаю, что Богом никто из вас меня не считает. Ничто или нечто?»

 Вопрос прозвучал в сознании Рослова как лукавая реплика собеседника.

 И я слышу!  воскликнул Шпагин.

 И я,  повторила Янина.

 Значит, разговор будет общий,  сказал почему-то по-русски Рослов.  Вы согласны, многоуважаемый невидимка?

Ответа не было. Рослов тоже неизвестно почему перевел вопрос по-английски. Беззвучный Голос молчал. И Рослов совсем уже растерянно добавил:

 Странно. Я мысленно говорил с кем-то. Не сам с собой, а с кем-то извне. Я абсолютно в этом уверен. Вы же слышали.

 Телепатически, хотя я и не верю в телепатию,  сказал Шпагин.  Самый конец. О том, что он не Бог и мы Богом его не считаем.

 Ничто или нечто,  повторила Янина,  ведь это слова Шпагина. Кто знал о них, кроме нас? Может быть, это вы бредили, Анджей?

 Нет,  ответил предположительно Рослов.  Это не бред и не слуховая галлюцинация. Это совсем как у Пэррота. Голос извне.

 Я ничего не слышал,  сказал Смайли,  может быть, потому, что не снял шлема. Но ведь и Энди не снял. Не понимаю.

 Он сказал, что диамагнитные покрытия для него не помеха.

 А как же моя лопата?

 Видимо, ваш поступок просто заинтересовал его, как работа мысли, способность соображать, с которой он прежде не сталкивался.

 Кто это «он»?  спросила Янина.

 Голос.

 Чей?! Кто это вещает с невидимого Синая? Бог? Дьявол? Пришелец? Человек-невидимка? Может быть, вы снизойдете до моей способности соображать? И кстати: что значит «извне»?

Мужчины смущенно переглянулись. Кругом синел океан, отражая чистое высокое небо. Так же чист и прозрачен был воздух, нигде не затуманенный и не замутненный.

 Хорошо Пэрроту,  вздохнул Рослов,  ему все ясно. А нам? Кстати, «извне», пани Желенска, так и означаетизвне, вон оттуда, из этой зеркальной голубизны.

 Может быть, это космический корабль пришельцев?  предположила Янина.

 Призрачный?

 Допустим. Или находящийся за пределами видимости.

 Так почему же он торчит над этим коралловым рифом и не летит в Европу или Америку, которая еще ближе?

 Мог испортиться механизм. А возможно, скорость движения и орбита его совпадают с земной.

 Наивно. Летающая тарелка с гостями с Альдебарана. Способ общения телепатический. Контакт в пределах космической аварии, совпадающих с сотней квадратных метров воды и коралла. Бред!

Когда спорили ученые, Смайли молчал. Наукавещь малосъедобная. А вдруг и в самом деле бред все этои летающие тарелки, и «Божий глас». Не космический корабль, а какой-нибудь спутник, который запустили втихую в Америке или в России. Для телевидения или чего другого, что не требует передвижения по небу. Стой и наблюдай, если приказано. А парням в кабине, наверное, скучно и муторновот они и разыгрывают дураков, попавших в их поле зрения с помощью каких-нибудь аппаратов для подслушивания и переговоров.

 Глупости,  оборвал его Рослов,  астрономы давно разглядели бы ваш спутник, а разыгрывать из космоса не научились даже в Америке. Тем более с магнитными фокусами, о которых вы знаете больше нас. Для таких фокусов потребно магнитное поле напряженностью во много тысяч эрстедов. В физических лабораториях получают и более мощные поля, но где здесь, по-вашему, такая лаборатория? В толще острова? В океане? В бухточке?

Молчание еще раз повисло над «белым островом». Кому придет в голову хотя бы намек на разгадку? Может быть, Янине? У нее что-то подозрительно заблестели глаза.

 Когда-то в детстве, под Краковом,  задумчиво сказала она,  мне удалось очень близко наблюдать шаровую молнию. Она включила у нас электрический звонок, испортила радиоприемник и расплавила у мамы на руке кольцо и браслет. Потом мне объяснили, что они в магнитном поле стали как бы вторичной обмоткой трансформатора, мгновенно замкнутой молнией. Может быть, здешнее магнитное поле того же порядка и не меньшей, если не большей, мощности?

 А где источник возбуждения? Откуда он действует? Извне. Опять, Яна, извне. Никуда вы от этого не уйдете. Только почему он как бы включается и выключается? С каким-то постоянством, может быть даже цикличностью?

 Вы угадали.

Беззвучный Голос снова прозвучал в сознании у каждого, как беспрепятственно вторгшаяся чужая мысль. Даже Смайли, так и не снявший шлема, услышал ее.

 Я и раньше догадался. Когда мы на остров забрались и ничего не произошло,  пробормотал он.

 Я знаю. Вы подумали о цикличности контакта,  откликнулся Голос.  Мне, если воспользоваться понятным для вас сравнением, требуется некоторое время, как бы для зарядки аккумуляторов. Тем более когда я, как у вас говорят, собираюсь поставить опыт.

 Какой опыт?  вскрикнула Янина, ей очень хотелось, чтобы ее услышали все.  Почему вы не объясните нам, кто вы, где находитесь и с какой целью вступаете с нами в общение?

 А почему я должен отвечать на ваши вопросы? Где граница между свободой и необходимостью?  спросил Голос.

Янина дерзко приняла бой:

 Если существо неземного происхождения вступает в контакт с землянами, свобода воли его подчинена необходимости такого контакта.

 Ты первая женщина, с которой я непосредственно сталкиваюсь,  отметил Голос,  и твое мышление находится на том же сравнительно высоком для человека уровне, какой я наблюдаю у твоих товарищей из Москвы. Попробуй подняться чуть выше. Противопоставление твое наивно. Я связан с Землей неизмеримо полнее, прочнее и дольше, чем вы.

 Не понимаю,  сказала Янина.  А пониманиеоснова общения. Иначе оно односторонне.

Голос отвечал быстро, но однотонно, без всякой эмоциональной окраски, как чистая, не выраженная в звучащем слове мысль.

 Односторонне для вас, но не для меня. Я беру у вас то, что мне нужно Сейчас мне нужны ваши органы чувств, прощедистанционные датчики. Не удивляйтесь и не пугайтесь. Ваше сознание останется не подавленным и не совмещенным с другим, новоприобретенным Я как бы разъединяю нервные пути, соединяющие оба полушария вашего мозга. Это приведет к раздвоению сознания и мышления, к раздвоению памяти. Одна личность, приобретая информацию, накопленную другой, будет передавать ее мне. Повторяю, не пугайтесь. Несложное перемещение во времени и пространстве.

6. РАССКАЗ ОБ ИСТИНЕ

Не было ни шока, ни тумана, ни тьмы. Просто сразу, как в кино, наплывом на палатку, рябую морскую синь и белый скат острова надвинулись другие пространственные формы. Небо не изменилосьта же безоблачная лазурь над головой, то же высокое изнуряющее солнце. Но вместо стекловидного коралла под ногами шуршала мелкая морская галька, а видимость ограничивалась четырьмя глухими стенами внутреннего дворика, похожего на испанские патио, с причудливым фонтаном в центре в виде головы Горгоны, опутанной змеями. Вместо жал змеиные пасти выбрасывали тоненькие струи воды, лениво и почти неслышно падавшие в белое мраморное ложе фонтана. Тоже мраморные, дорические колонны выстроились вдоль стен, образуя крытую, тенистую галерею. Мрамор наполнял мир. Он розовел в колоннах, отливал желтизной в широких скамейках, чернел в дверных проемах, закрытых вместо дверей медными восточными решетками, за которыми просвечивали пурпурные занавески. Рослов и Шпагин сидели на плоских подушках из конского волоса, заботливо брошенных на мраморные скамейки атриума,  они уже знали, что именно так называется дворик с затененной розовой колоннадой. Сидели друг против друга чинно, но не стесненно, не спеша начать разговор, как требовал этикет официальных приемов.

Их уже звали иначеВителлием и Марцеллом, и они тоже знали об этом, как и о том, что находились в Антиохии первого века, говорили на чистейшей латыни, еще не испорченной средневековьем, и не играли роль Вителлия и Марцелла, а были ими, гражданами великого Рима и легатами империи, возвышенной Августом и Тиберием. Даже сандалии и тоги, сшитые искуснейшими мастерами Антиохии, они носили естественно и привычно, как все, получившие это право в далекой юности. В далекойописка? Нет. Вителлий был старше Рослова на добрую четверть века, а Шпагин моложе Марцелла по меньшей мере на десятилетие.

Что же случилось? Как и подсказал Голос, два сознания, две памяти, две личности. Рослов, как и Шпагин, жил сейчас отвлеченно, пассивно, наблюдая и размышляя, но не действуя. Вителлий, как и Марцелл, жил смачно, активнои размышляя и действуя. Он мог вздыхать, шептать, говорить, жестикулировать: тело принадлежало ему. Рослов только слышал и видел все это со стороны, читал мысли Вителлия и обдумывал все его дела и проекты. Но вмешаться не мог, даже мысленно. Он помнил все о Рословедокторе математических наук, москвиче по рождению и марксисту по убежденности, и знал все о Вителлииимператорском проконсуле в Сирии, обласканном при дворе Тиберия в Риме, представителе древнего патрицианского рода, предназначенном с юности к государственной деятельности. Прадед его, участник великих походов Помпея, вновь вернувшего империи ее малоазийские земли, тем самым напомнил Тиберию о Вителлии, когда освободилось место проконсула в Сирии. Рослов знал и о том, что его герой в этом спектакле был эпикурейцем по духу, избегал тревог и волнений и строго следил за тем, чтобы пореже доходили до Цезаря дурные вести из его многонаселенного и беспокойного губернаторства. Его собственный бюст, многократно повторенный в мраморных нишах атриуманахмуренное чело в лавровом венке, тяжелые надбровные дуги над глубоко запавшими глазами,  казалось, выдавал эти скрытые думы. Какие новости привез Марцелл из Иудеи, куда он часто наезжал для тайной ревизии прокуратора, не настала ли пора окончательно избавиться от ненавистного ему Понтия и передать этот самый тревожный в Сирии пост верному и осторожному Марцеллу? Но Вителлий молчал, следуя привычному этикету, и лишь время от времени освежал глотком фалернского пересохшее горло. В атриуме было жарко, тучный Вителлий то и дело вытирал потные руки о полы светло-коричневой, почти золотистой, тоги и мысленно ругал своих предшественников за то, что они не позаботились расширить розовую колоннаду атриума, увеличив тем самым затененность его мраморной площади. Впрочем, не о том следовало думать сейчас: Марцелл уже почтительно склонил голову, ожидая вопроса.

И вопрос последовал, как и подобает по этикету, сначала несущественный, мимоходный:

 Ты уже побывал дома, мой Марцелл? Что же ты молчишь, как клиент у патрона, любящего понежиться до полудня? Или недоволен своим управителем? А я уже хотел послать именно из твоих мастерских кожу для седел в конюшни Цезаря. Говорят, в преторианской гвардии они идут на вес золота? А мне помнится, что ты купил здесь несколько кожевен и гноильных чанов близ мясного рынка.

 Они пусты, мой Вителлий,  ответил Марцелл. На правах друга и претора по званию он не титуловал губернатора.

 Почему?

 Рабы-христиане ушли в пустыню.

 Опять христиане,  поморщился Вителлий.  Что-то слишком уж часто они напоминают о себе за последние годы. Десять лет назад никто даже не слыхал этого слова. Христиане  задумчиво повторил он.  Откуда взялось оно? Что означает?

 Ничего, мой Вителлий. Это поборники некоего Хрестуса из Назарета, пророка, который якобы называл себя сыном Божьим.

 Хрестус?  переспросил Вителлий.  Не слыхал. Рабское имя. Пятеро из любой сотни рабовХрестусы. Позволь, позволь,  вдруг оживился он,  ты, кажется, сказал: из Назарета? Так нет же такого города в Палестине. Еще один миф.  Он пожевал губами и спросил:Почему же ушли рабы?

 Они верят, что тяготы жизни в пустыне приведут их души в Элизиум, созданный Богом.

 Богами, Марцелл.

 У них единый Бог, проконсул.

 Старо,  вздохнул Вителлий.  Еще Платон в Греции проводил идею единобожия. С тех пор она создает только распри жрецов и священников. Дай им принцип, они возведут его в догму. И побьют камнями всякого, кто попытается изменить ее. Кто их пророк, Марцелл?

 Безумный Савл, здешний ткач, между прочим. Из Антиохии. Почему-томне неясно, кто просил за него,  ему дали римское гражданство. Теперь он именует себя Павлом.

 Слыхал о нем,  снова поморщился Вителлий,  мутит народ исподтишка. Опасен. Я уже два раза приказывал арестовать его, но он успевал скрыться в Египте. Сколько я их видел на своем веку, таких лжепророков и горе-фанатиков, из легенды творящих догму, а из догмывласть.

 Они проповедуют смирение, мой Вителлий.

 Проповедуя смирение, порождают насилие.

Проконсул замолчал, подбрасывая большим пальцем ноги мелкую гальку атриума. «Кажется, я понимаю, почему нас ввели в этот спектакль,  подумал Рослов.  Разговор за обедом у Келленхема, визит к Смэтсуи вот из наших складов памяти извлекается догма о Христе, до которой нам, в сущности, нет никакого дела. Но Невидимка, должно быть, заинтересован. Интересно, чем? Мифом о Христе или источником христианства? Любопытно, что Семка думает?»