А, дорожная трость точно. С набалдашником в виде Пса, бегущего краем моря. Удобная в руках, но слишком претенциозная с виду трость с пяткой из серого твердого каучука в обрамлении слоновой кости
Бус, будто прислушиваясь к его мяслям, летел и летел вперед сквозь прозрачную светлую ночь, и асфальтовая лента дороги мягко стелилась под его колеса, и проносились мимо поля и овраги, и склоны холмов, по которым он никогда уже Роберт Вокенен на секунду замедлил раздумья, потом кивнул самому себе и снисходительно подобрал губы уже никогда не пройдет тем пешим неторопливым шагом, шаркая ботинками по веткам в траве, отодвигая тростью папоротниковые зонты и придерживая шляпу за широкое поле.
Это желание ушло безвозвратно как вкус стеклянных пряников на ёлке отлетело назад, как ещё один верстовой столб, как скрюченный силуэт неопрятного путника за обочиной дороги.
Роберт Вокенен почувствовал, что наконец засыпает погружается в беспокойное дёрганое дорожное забытье, а потом в тёмном стекле, заслоняя мчащуюся мимо панораму, отразилось вдруг щетинистое, редкоусое лицо старого хрыча Соренсета, его тусклые, скрывающие насмешливое предательство глаза
Чёрта с два ты меня поимеешь, старый хрыч, злорадно подумалось ему чёрта с два, у меня талант обламывать таких как ты.
Говорили, что у него действительно имелся этот Талант именно так, с большой буквы по мимолётным признакам выявлять расставленную перед компаниями коммерческую западню и обламывать тех, кто её задумал.
И Роберт Вокенен упокоено клюнул носом, потом клюнул ещё раз, и провалился, наконец, в тягучую дрему, так забыв про нетронутую кофейную чашку в углублении подлокотника
Глава 3. Бобби-Синкопа
Их было довольно много целая батарея пузатых или высоких бутылок. Они теснились друг к другу, составленные без всякого порядка старые почтенные марки и новоделы тонкие букеты, интересные лишь знатокам, и жуткий самогон местной выделки, который даже сквозь стекло выглядел мутным. Бутылки напоминали прилавок старьевщика, куда набросано всякого лама вперемешку с ценными вещами без всякой системы и разумного подхода, благо хоть этикетками их повернули в одну сторону.
Всюду на стеклянных плечах и сургучовых фуражках пробок лежала голубоватая
тонкая пыль.
Уже выбрали? надоедливо спросил хозяин.
Бобби-Синкопа скатил раздражённый зрачок к углу воспаленного от бессонницы века и, словно следуя за движением зрачка, оборотил голову.
Хозяином магазина был запыханно-багровый от жары толстячок пухлый, впрочем, не во всех местах, а только в некоторых щёки, отвисающие хомячьими мешочками, соседствовали с короткой худой шеей. Ещё контрастировали друг с другом живот под клетчатой фланелью рубашки и мощные предплечья, на которых не сходились подвёрнутые рукава.
Бобби-Синкопа некоторое время пристально разглядывал его, потом сказал отрывисто:
Кюммель
Хозяин вытаращился и переспросил:
Кюммель? Вы так сказали?
Бобби-Синкопа молча повернулся к винной полке и продолжил осмотр. Хозяин подождал хотя бы утвердительного кивка, но так ничего и не дождавшись, остался на месте. Своего товара наперечёт он явно не помнил, а идти разыскивать невесть что, для клиента, который сам не знает, чего хочет ему особо не улыбалось.
Бобби-Синкопа хорошо понимал, какое он производит впечатление в своем пропыленном насквозь дорожном балахоне, в истертых и вылинявших джинсах, башмаках, криво стоптанных по самые каблуки. Гитара в бесформенном чехле тоже не придавала его виду презентабельности. В маленьких городках, ютящихся вдоль шоссе, подозрительно относились к гитарам
Бобби-Синкопы поморщился. Было довольно жарко, голова и щеки нестерпимо чесались от въевшейся в волосы пыли, от пота, что высох в корнях и теперь поднимал дыбом всклокоченные пряди. И ещё его похоже здорово искусали москиты. Тыльной стороной ладони он несколько раз провел по щеке, будто успокаивая зуд. Борода кололась.
Какая там борода, усмехнувшись про себя, подумал Бобби-Синкопа. Одно название, что борода. Бородёнка? Пожалуй Жидкая, размазанная по щекам бородёнка. Отрастая, она не прибавляет густоты, оставаясь похожей на запущенную щетину. И чешется как у шелудивого
Я похож сейчас на бродягу, подумал Бобби-Синкопа. На бродягу, пьющего кюммель.
Ему неожиданно стало смешно смешно до щекотки, он едва сумел сдержаться. Оборванец с кюммелем, надо же. Принц нищих, аристократия бродяг.
То-то толстяк вытаращился, подумал он, кашляя от подступающего смеха.
Он опустил гитарный чехол на пол, бережно придержав его за лямки, прислонил к прилавку.
Сейчас я добью его окончательно, подумал он, задыхаясь. Прямо сейчас.
Он медленно полез в карман балахона, подмечая, как вздрагивает и меняется в лице толстяк, как поспешно перемещается вдоль прилавка к тому месту, где у него что-то под прилавком припрятано
Карман плаща был обширен и глубок, рука уходила в него чуть ли не по локоть, и там, в его глубине, среди брякающих дорожных мелочей нашёлся тяжёлый кожаный кирпич бумажника. Бобби ухватил его за свиной пупырчатый бок и потащил наружу, протискивая через узкую прорезь клапана.