Боб видит это каждое утро, пока рыхлит землю на своём поле
Почему эти бусы совсем не страшатся ездить прямо сквозь солнце?
И ещё почему дядюшка Израил задел своей шляпой солнечный диск и не только не сгорел, но и не подпалил фетр?
И почему в ресторанчике тетушки Хаммы всякий раз гораздо больше людей, чем могут вместить дома, стоящие поблизости?
И куда подевались из города племянники тетушки Митты Картофельный Боб видел со своего поля, как те шли пешком к стеклянной будочке у самой асфальтовой полосы. Он думал, что они скоро опять вернуться, но племянники больше не попадались ему на глаза А ведь Картофельный Боб караулил их возвращение, поглядывая на дорогу. Чтобы успеть спрятаться племянники тетушки Митты, идя мимо, вечно подначивали его вечно спрашивали: «Правда ли он спит с картофельным мешком вместо бабы?». Боб не понимал их и не знал, что ответить, а потому обычно прятался но племянники тетушки Милы прошли туда и не вернулись обратно в тот раз
Так много я хотел спросить у дядюшки Чипса, подумал Картофельный Боб. Но не могу потому что забыл это сложное слово Как обидно
Солнце всё больше и больше вылезало из-за холмистого края доступного его взгляду мира пока бесформенный, только наливающийся жаром горб округлился, раскалил свою кромку до белого калёного свечения, брызнул в сырое небо бахромистыми жгучими лучами, и небо зашипело чуть слышно и стремительно начало светлеть
Утра заканчивалось и начинался день самое опасное время, по мнению Картофельного Боба.
Я уже не успею ничего спросить, с досадой на самого себя подумал Картофельный Боб.
Ничего толком не узнать солнце уже слишком высоко, и нужно ещё оставить себе времени на безопасный обратный путь
Ведь чем дальше он отходит от своего поля тем стремительнее и неумолимее несётся время. Это было ещ одной загадкой, о которой он не успеет спросить. Только на поле, среди неумолчного шелеста картофельных листьев времени всегда достаточно
Он открыл было рот, чтобы сказать дядюшке Чипсу, что ему нужно поскорее вернуться. Что всё остальное, сколько дядюшка Чипс только захочет, Картофельный Боб принесёт ему после, а сейчас нужно идти, но дядюшка Чипс внезапно переменился в лице оно сделалось вдруг обрадованным и удивленным и сказал вдруг вслух
то самое слово, которым Картофельный Боб хотел его обрадовать.
Это было очень неожиданно, и Боб почувствовал такое сумасшедшее облегчение, словно время оборотилось вспять и солнце попятилось обратно за горизонт.
Да! обрадованно подтвердил Картофельный Боб. Презент! Так нужно было сказать
Так ему говорила тетушка Хамма, иногда добавляя к тому продуктовому пакету, что занимал в корзине Боба место принесённого ей картофеля, ещё один пакетик маленький, из белой вощёной бумаги. Миль презент, Боб В пакетике всегда оказывалось лакомство Картофельный Боб очень радовался, когда слышал от тетушки Хаммы это слово: миль презент, Боб!
Миль презент, дядюшка Чипс сказал он.
Дядюшка Чипс, всё так же ошарашенно улыбаясь, переводил взгляд то на преисполненного робкой радости Боба, то на огромную тяжеленную корзину у его ног, потом сказал кому-то в сторону совершенно не понятое Бобом «ничего себе миль» и, наконец, выражение на его лице сменилось растроганным умилением. Он ободряюще хлопнул Боба по плечу, почему-то сказав при этом:
Ну, ты и силен, дружище
Картофельный Боб был так обрадован, что дядюшка Чипс считает его другом и угадывает забытые им приятные слова, что совсем перестал переживать насчёт солнца. Да оно и замерло вдруг до половины выглядывая из-за холма, как наказанный родителями вредный мальчишка выглядывает из-за забора и вроде пока не собиралось вылезать дальше.
Теперь они оба стояли под навесом у западной части дома солнце сюда не добиралось ещё даже в виде отраженных от дороги лучей тяжёлая черепичная кровля, пыльная и пустая, как панцирь давным-давно подохшей черепахи, держалась на четырех угловых столбах, соединенных снизу струганными перилами.
Картофельный Боб, никогда не бывавший в этой части двора, с удивлением рассматривал хозяйство Стрезанов. Вверх от перилл к брусу у притолоки кровли были растянуты струны из тонкого шпагатного шнура, по которым, обнимая их вялыми слабыми листьями, оползали плети вьющихся растений. Это был девичий виноград, наверное высаженный для тени, но так и не прижившийся. Картофельный Боб жалел их болезненные побеги. Они были при смерти, эти растения.
Ветер, столетиями проносившийся над домом Стрезанов, над их авторемонтной мастерской и этим навесом, насеял тонкой перетертой пыли на черепицу у самой кровли курился запах разворочанной разогретой земли. Растения тянулись к этому запаху тянулись так, как тянется, должно быть, к воде умирающий от жажды путник, свалившийся без сил у самого берега. Медленно и жадно. Картофельный Боб жалел их и видел их будущее они умрут, не пройдя и половины пути.
Это все жара, Боб, говорил между тем дядюшка Чипс. Жара и ветер.
Картофельный Боб кивал ему да, ветер горячий и сухой среди асфальта и черепицы.
Летние месяцы это испытание для всех. продолжал дядюшка Чипс. У Мамани ничего не выходит ни с клумбами, ни с этими вьюнами. Ей привезли семена, какие-то специальные, они должны одинаково терпеть и жару, и холодный дождь. Специальные семена, Боб жутко дорогие Папаша отвалил приезжему агроному за них целое состояние, он ведь любит Маманю и не пожалел денег, а они всё равно ни черта не растут. Вытягиваются до половины и отсыхают, как язык матершинника в святую неделю. Маманя вся измучилась со своими клумбами поливает их чаще, чем Папаша ходит до ветру и всё напрасно А кто тебе привозит семена, Боб? спрашивал он, хитровато прищурясь