Может, подумал он, на меня так повлиял кюммель.
Хорошее диковинное слово, сладкое слово бутылка, отлитая в виде плетеной баклажки из травяных стеблей. Терпкий запах этого самого кюммеля, разлитый в воздухе хозяин осторожно переливал из бутылки в ополоснутую под краном фляжку. Чувствовалась в этом запахе какая-то особая обреченность.
Ноздри Бобби-Синкопы готовно дрогнули, её распознав.
Главное, поспешно подумал он, самое главное сейчас не представлять того, что он позволит себе после
Он почти физическим усилием заставил себя не смаковать предвкушения от горячей ванны, и жидкого мыла, и чистого воротника рубашки.
Стоп, сказал он вслух. Стоп, хватит!
Журчание кюммеля за его спиной послушно прервалось. Конечно, толстяк принял этот случайно сорвавшийся возглас на свой счёт.
Ты же опять все испортишь стискивая зубы, прошептал Бобби-Синкопа. Не думать, не думать! Запомни и держи в голове только это нет на свете никаких ванн! Нет никаких бусов, везущих других пассажиров к их
ванным комнатам! Нет ничего этого и асфальтовые ленты вовсе не завшивели людьми они пусты.
Никого нет, обливаясь потом от неимоверного усилия это представить, подумал он. Я же последний человек в этом опустевшем мире Даже этот толстяк всего лишь фантом! Последние крохи энергии древней голографической машины. Кроме него только терпкий запах кюммеля в воздухе. Кюммель чудом сохранился, ему просто повезло с этим. У кюммеля запах обреченности. Вот о чем стоит думать!
Обреченность, сказал он уже совсем про себя
Обреченность, обреченность
Так вы путешествуете? спросил из-за спины толстяк.
Голос его был таким, словно он ответил на главный вопрос в шоу-викторине. Сейчас раздастся ликующий рев оркестра, и на сцену вынесут миллион.
Я сразу этого не понял, извиняющимся голосом продолжал толстяк. Он, конечно, не был голограммой живее всех живых. Этот ваш балахон, одежда Но потом догадался вы же путешествуете. Скитаетесь налегке, да? Говорят, это модно теперь. Говорят, это всеобщее поветрие такое теперь его голос был полон того ревнивого сожаления, что бывает, когда говорят об утраченный возможностях, о собственной незавидной доле, и о тех счастливчиках, что могут себе позволить бродяжничество это новую забаву богатых Вы ведь путешествуете, так ведь?
Шевелитесь быстрее задушенно от вспыхнувшей внутри ярости велел ему Бобби-Синкопа.
Что? толстяк, против ожидания, не ускорился совершенно, даже наоборот замер, и бульканье кюммеля, льющегося во фляжку, прекратилось уже окончательно.
Быстрее же у Бобби сорвался голос, и он закашлялся, с усилием проталкивая в горло следующую фразу. Переливайте быстрее, черт возьми Я тороплюсь
Он понял вдруг, что почти кричит, и взял себя в руки, шумно и натужно дыша. Потом добавил, совсем тихо, извиняющимся тоном:
Пожалуйста, побыстрее
Толстяк помедлил долгое гулкое мгновение, потом выразительно пожал плечами, и снова наклонил бутыль.
По пухлым его щекам бродили обиженные красные пятна.
Бобби-Синкопа его понимал очень хорошо только что вредный клиент тянул время, таращась на винную полку, сам не знал, чего хочет, или же старательно маскировался под нищего бродягу. Теперь же, когда его столь убедительно раскусили внезапно заторопился и ещё орёт бестолковый богатый болван. Бобби-Синкопа даже вздрогнул от негодования, что исходило с той стороны прилавка и от омерзения к самому себе. Торопясь хоть как-то загладить свою вину, он вытащил ещё одну купюру и подсунул её под первую.
Я тороплюсь, сказал он, будто оправдываясь. Я действительно очень тороплюсь.
Толстяк сухо пожал плечами и ничего не ответил.
Бобби-Синкопа принял из его рук закупоренную флягу, поблагодарил коротким виноватым кивком и поскорее вышел на улицу.
Несмотря на эту вспышку суеверного гнева, он всё сильнее ощущал знакомое биение на кончиках пальцев.
Предчувствие мелодии грызло его изнутри, царапало изнанку ребер.
Как вчера ночью, подумал он, глядя вдоль пустынной внутренней улицы. Как вчера ночью почти так же сильно
Выпустив гитарный ремень и оставив футляр свободно висеть на плече, он несколько раз стиснул и распрямил пальцы. В каком-таком бусе он ехал, когда ночью ощутил желание опять прикоснуться к струнам? Он попытался вспомнить это зачем-то
Большой бус континентального класса, шел на восток кажется
Бобби-Синкопа сел в него в Приттсбурге, купив билет до станции, выбранной наугад в перечне расписаний. На восток, да, точно на восток Он думал о востоке, о месте, где раньше всего взойдет солнце, и ему захотелось ехать именно туда. Он сидел, провалившись в кресло, как в душный мягкий сон гитара в чехле стояла у ног и старательно смотрел на пейзажи за окном, монотонно сменяющие друг друга. Безумно хотелось спать он плохо спал в отеле в ночь накануне. Веки так и норовили склеиться, в глазах раздражающе поскрипывал песок, но спать было никак нельзя это предчувствие уже начинало пробуждаться в груди, за широкой срединной костью начинало мягко и медлительно ворочаться. Бобби-Синкопа больше смерти боялся вспугнуть его пробуждение, и поэтому одну за одной опустошал кофейные чашки горький осадок набивался между зубов, и зубам уже становилось тесно в челюсти Но он продолжал пока от переизбытка кофеина не начали трястись руки и не зашумело в висках.