тоге или в тунике надлежит тому предстать перед судом, поскольку тога атрибут гражданства. И тогда, чтобы выказать свою непредвзятость, Клавдий распорядился, чтобы данный муж в ходе прений всякий раз переодевался из тоги в тунику и обратно в зависимости от того, защита или обвинение берут слово. Светоний считает, что подобными действиями Клавдий дискредитировал себя и заслужил всеобщее презрение.
Рассмотрим, однако, поведение Тиберия после того, как претор Плавтий Сильван по невыясненным причинам выбросил из окна спальни свою жену Апронию. Доставленный к императору чиновник заявил, что крепко спал и ничего не видел, так что его жена, вероятно, сама покончила с собой. Тиберий немедленно направился к нему в дом и, осмотрев спальню, обнаружил следы борьбы, свидетельствовавшие о том, что Апронию, скорее всего, сбросили вниз насильственно. Во избежание произвола Тиберий передал дело на рассмотрение сената, который назначил судебную коллегию. До сих пор всё шло благопристойно. Но сразу же вслед за этим бабка Сильвана по имени Ургулания, состоящая в дружбе с императорской семьей, прислала внуку кинжал. Явно исходящий от Тиберия намек был истолкован правильно, и подсудимый велел вскрыть себе вены (Тацит, Анналы, IV.22). И снова перед нами не просто красочное описание анекдотичного и, на первый взгляд, нетипичного события, но еще и свидетельство причудливого смешения законности и произвола явления, весьма характерного для имперского правления.
И всё же в какой степени императоры соответствовали запросам древнеримского общества? Они плохо представляли жизнь широких народных масс населения, так можно ли сказать, что они оказывали хоть сколько-нибудь значимое влияние на жизнь среднестатистического римлянина? У некоторых античных авторов мы находим, кажется, вполне искренние выражения благодарности в адрес правителей, прямо ставящие им в заслугу мир и благополучие на просторах Римской империи: «Вот вы видите, что повсюду царит мирный покой, которым обеспечивает нас, как нам кажется, цезарь, что нет больше ни войн, ни раздоров, ни разгула разбойничьих шаек, ни пиратских [нападений], и можно во всякий час совершать путь по суше и по морю от востока до запада» (Эпиктет, Беседы, III.13.9) . Некоторые ученые, однако, усматривают в подобных выражениях чувств лишь проявление верноподданничества, заложенного в самый фундамент империи. Понятно же, говорят они, что закон был суров, хотя и считался единым для всех и направленным на всеобщее благо. Римский историк Веллей Патеркул так описывает методы, использовавшиеся императором Августом для восстановления законности главной черты его правления после хаоса последних лет эпохи республики:
возвращены государству одряхлевшие от долгого бездействия и погребенные правосудие, справедливость, энергия; к магистратам пришел авторитет, к сенату величие, к судьям вескость; подавлен театральный мятеж; всем внушено желание или вменено в обязанность поступать правильно: всё правое окружено почетом, а дурное наказывается; низший чтит обладающего властью, но не боится, могущественный идет впереди низшего, но не презирает его (Римская история, II.126) .
Высочайшая похвала. Но насколько она заслуженна? Предположим, мы приняли описанное здесь за чистую монету. В таком случае нашему взору открывается мир, в котором даже при не очень-то, по сравнению с современностью, развитой правовой системе успешно поддерживается мирное сосуществование многомиллионного населения Римской империи. Сама империя, с точки зрения Веллея Патеркула, существовала так долго именно по причине всеобщего консенсуса относительно римского господства. Обитатели подвластного Риму мира в полной мере восприняли и усвоили идеологию правящего класса и, как следствие, сделались скорее добровольными участниками империи, нежели ее подданными. Проблема в том, что эта
точка зрения полностью игнорирует внушительный дисбаланс сил между сторонами. Мог ли народ в такой ситуации относиться к императору иначе, нежели с подобострастием? Но вспомним иракцев, радовавшихся при всяком появлении Саддама Хусейна на публике и резко изменивших отношение к нему сразу же после его свержения. Смеем предположить, что и римляне высказывали в адрес своих властвующих императоров исключительно то, что те хотели услышать. Свое частное мнение они вполне могли держать при себе и относиться к государям совершенно иначе.