Понимаю, понимаю, молчите!
Туман. Жаркий красноватый, туман. Леса, леса и тихо слезится из расщелины в зеленом камне вода. Такая чистая, перекрученная хрустальная струя. Только нужно доползти. А там, напьешься и снимет как рукой! Но мучительно ползти по хвое, она липкая и колючая. Глаза, открыть вовсе не хвоя, а простыня.
Гос-по-ди! Что это за простыня Песком, что ли, вы ее посыпали?.. Пи-ить!
Сейчас, сейчас!..
А-ах, теплая, дрянная!
ужасно. Опять сорок и пять!
пузырь со льдом
Доктор! Я требую немедленно отправить меня в Париж! Не желаю больше оставаться в России Если не отправите, извольте дать, мне мой бра браунинг! Ларочка-а! Достаньте!..
Хорошо, Хорошо, Достанем. Не волнуйтесь!..
Тьма. Просвет. Тьма просвет. Хоть убейте, не помню
Голова! Голова! Нет монашек,
взбранной воеводе, а демоны трубят и раскаленными крючьями рвут, череп. Го-ло-ва!..
Просвет тьма. Просв нет, уже больше нет! Ничего не ужасно, и все все равно. Голова не болит. Тьма и сорок один и одна . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Что же те-перь бу-дет с на-ми? спросил я и не узнал своего голоса. После второго приступа он был слаб, тонок и надтреснут.
Что? Что?
Я повернулся на кровати и тоскливо глянул в окно, за которым тихо шевелились еще обнаженные ветви. Изумительное небо, чуть тронутое догорающей зарей, ответа, конечно, не дало. Промолчал и Слезкин, кивая обезображенной головой. Прошелестело платье в соседней комнате. Зашептал женский голос:
Сегодня ночью ингуши будут грабить город
Слезкин дернулся в кресле и поправил:
Не ингуши, а осетины. Не ночью, а завтра с утра.
Нервно отозвались флаконы за стеной.
Боже мой! Осетины?! Тогда это ужасно!
Ка-кая разница?
Как какая?! Впрочем, вы не знаете наших нравов. Ингуши, когда грабят, то они грабят. А осетины грабят и убивают
Всех будут убивать? деловито спросил Слезкин, пыхтя зловонной трубочкой.
Ах, Боже мой! Какой вы странный! Не всех Ну, кто вообще Впрочем, что ж это я! Забыла. Мы волнуем больного.
Прошумело платье. Хозяйка склонилась ко мне.
Я не вол-нуюсь
Пустяки, сухо отрезал Слезкин, пустяки!
Что? Пустяки?
Да это Осетины там и другое. Вздор, он выпустил клуб дыма.
Изнуренный мозг вдруг запел:
Слезкин усмехнулся одной правой щекой. Подумал. Вспыхнуло вдохновение.
Подотдел искусств откроем!
Это что такое?
Что?
Да вот подудел?
Ах нет. Под-от-дел!
Под?
Угу!
Почему под?
А это Видишь ли, он шевельнулся, есть отнаробраз или обнаробраз. От. Понимаешь? А у него подотдел. Под. Понимаешь?!
Наро-браз. Дико-браз. Барбюс. Барбос.
Взметнулась хозяйка.
Ради Бога, не говорите с ним! Опять бредить начнет
Вздор! строго сказал Юра. Вздор! И все эти мингрельцы, имериКак их? Черкесы. Просто дураки!
Ка-кие?
Просто бегают. Стреляют. В луну. Не будут грабить
А что с нами? Бу-дет?
Пустяки. Мы откроем
Искусств?
Угу! Все будет. Изо. Лито. Фото. Тео.
Не по-ни-маю.
Мишенька, не разговаривайте! Доктор
Потом объясню! Все будет! Я уж заведовал. Нам что? Мы аполитичны. Мы искусство!
А жить?
Деньги за ковер будем бросать!
За какой ковер?..
Ах, это у меня в том городишке, где я заведовал, ковер был на стене. Мы, бывало, с женой, как получим жалование, за ковер деньги бросали. Тревожно было. Но ели. Ели хорошо. Паек.
А я?
Ты завлито будешь. Да.
Какой?
Мишуня! Я вас прошу!..
О-о! Что же будет?! Пустите меня! Я пойду, пойду, пойду
Молчите, Мишенька, милый, молчите!
После морфия исчезают ингуши. Колышется бархатная ночь. Божественным глазком светит лампадка и поет хрустальным голосом:
С креста снятый, сидит в самом центре писатель и из хаоса лепит подотдел. Тео. Изо. Сизые актерские лица лезут на него. И денег требуют.
После возвратного мертвая зыбь. Пошатывает и тошнит. Но я заведываю. Зав. Лито. Осваиваюсь.
Завподиск. Наробраз. Литколлегия.
Ходит какой-то между столами. В сером френче и чудовищном галифе. Вонзается в группы, и те разваливаются. Как миноноска, режет воду. На кого ни глянет все бледнеют. Глаза под стол лезут. Только барышням ничего! Барышням страх не свойствен.
Подошел. Просверлил глазами, вынул душу, положил на ладонь и внимательно осмотрел. Но душа кристалл!
Вложил обратно. Улыбнулся благосклонно.
Завлито?
Зав. Зав.
Пошел дальше. Парень будто ничего. Но не поймешь, что он у нас делает. На Тео не похож. На Лито тем более.
Поэтесса пришла. Черный берет. Юбка на боку застегнута и чулки винтом. Стихи принесла.
Глаза у поэтессы радостные. Ничего барышня. Но почему чулки не подвяжет?
И вот пропал из-за Пушкина, Александра Сергеевича, царствие ему небесное!
Так было дело:
В редакции, под винтовой лестницей, свил гнездо цех местных поэтов. Был среди них юноша в синих студенческих штанах, та, с динамо-снарядом в сердце, дремучий старик, на шестидесятом году начавший писать стихи, и еще несколько человек.
Косвенно входил смелый, с орлиным лицом и огромным револьвером на поясе. Он первый свое, напоенное чернилами, перо вонзил с размаху в сердце недорезанных, шлявшихся по старой памяти на трэк в бывшее летнее собрание. Под неумолчный гул мутного Терека он проклял сирень и грянул: