В течение следующих быстро промелькнувших пяти лет профессор Гвидоберто, не отрывая
ни одной минуты от созерцания могильного столбика, изучил турецкий, русский, чешский и арабский языки, а также дюжину наречий и диалектов стран Среднего Востока и черной Африки. Потому что теперь в Перуджу приезжали студенты и оттуда, и в городе можно было услышать языки всех стран мира. Неудивительно, что однажды какой-то иранец сказал другому (это были туристы не студенты):
Как на строительстве Вавилонской башни!
Ошибаетесь! тут же отозвался профессор Гвидоберто, который проходил мимо и услышал эту реплику. Он сказал это, разумеется, на чистейшем персидском языке. Перуджа, дорогие господа, полная противоположность Вавилонии. Ведь там произошло смешение языков, и люди перестали понимать друг друга родного брата, соседа по дому, сборщика налогов. Здесь наоборот. Сюда приезжают со всех концов света и прекрасно понимают друг друга. Наш университет для иностранцев это, если позволите, прообраз будущего мира, в котором все народы будут жить в дружбе.
Иранские туристы, услышав от итальянца такой длиннейший и к тому же без единой ошибки монолог на их родном языке, от волнения чуть в обморок не попадали. Они тут же завладели Гвидоберто и ни за что не захотели отпускать его. Они пошли за ним в Этрусско-романский музей, позволили объяснить себе, что такое «чиппо» могильный столбик, и очень быстро и охотно согласились, что этрусский язык самая замечательная загадка во всей Вселенной.
Подобных эпизодов я мог бы привести вам сотни. А сегодня профессор Гвидоберто безупречно пишет и говорит на двухстах четырнадцати языках и диалектах планеты, которые он изучил, как вы понимаете, только в свободное время. Его бородка поседела, а под шляпой прячется совсем жалкая прядь волос. Каждое утро он спешит в музей и отдается своему любимому занятию. Для него «чиппо» сердце Перуджи, больше того всей Умбрии и даже Вселенной.
Когда кто-нибудь изумляется его лингвистическим знаниям и начинает восхищаться его способностями, Гвидоберто резким жестом прерывает собеседника.
Не говорите глупостей! возражает он. Я такой же невежда, как и вы. Ведь за тридцать лет я так и не смог освоить этрусский язык.
То, чего мы еще не знаем, всегда важнее того, что знаем.
Пигмалион
Интересно, кто скрыт в этой мраморной глыбе? Человек или бог? Женщина или хищный зверь?
Однажды он представил себе, что в камне скрыта красивейшая девушка, какой еще никто никогда не видел на Кипре, да что там на Кипре на всем средиземноморском побережье!
Он с таким волнением принялся за работу, что даже вслух заговорил сам с собой: «Я знаю, знаю, ты спишь там многие тысячелетия! Но скоро я освобожу тебя из мраморного плена! Потерпи еще немного, и я выведу тебя оттуда!»
День за днем работал он, не зная отдыха. И каждый удар его резца высвобождал из мрамора прекраснейшую девушку. И когда он касался резцом ее носа, губ, маленьких, скрытых под локонами ушей, он дрожал от страха, боясь причинить ей боль.
Он старательно разгладил складки ее туники. А пальцы ее рук все казались ему недостаточно утонченными. Он сделал ей изящные сандалии.
А когда последний раз коснулся резцом ее глаз и закончил работу, то заговорил с девушкой так, будто она могла понять его.
Ты навсегда останешься со мной! воскликнул он. Мы никогда не разлучимся! Ты прекрасна! Такой я и представлял тебя. Никогда не будет на свете женщины красивее тебя!
Желая доставить ей удовольствие, Пигмалион подкрасил губы статуи, нарисовал ей длинные ресницы, покрыл лаком ногти на руках и ногах, уложил волосы.
Когда же наступила ночь, он с тысячью предосторожностей опустил ее с подставки, уложил в свою постель и укрыл одеялом, натянув его до самого подбородка.
Спи! сказал он, укладываясь рядом с кроватью на полу. А я послежу, чтобы никто не потревожил твой сон.
Каждый день он менял ей наряды: то брал для нее у матери красивый плащ, то вышитую тунику, то пояс, украшенный драгоценными камнями, то шелковое покрывало. Он без конца одевал и переставлял статую, как маленькие девочки своих кукол.
Он приносил ей игрушки, угощал самыми свежими фруктами, самыми изысканными сладостями. Он клал все это к ногам статуи, не замечая, что она ни к чему не притрагивается, ни на что не смотрит.
Долгими часами он ласково говорил с ней, рассказывал сказки,
сообщал разные домашние и городские новости, если они доходили до него, потому что сам он почти никуда не выходил, никого не хотел видеть и грубо прогонял немногих друзей, которые навещали его, думая, что он заболел.
Он даже совсем перестал работать.
Его родители, не решаясь побеспокоить сына, с тревогой упрашивали из-за двери:
Сынок, приди в себя! Нельзя же любить кусок камня! Нельзя посвящать жизнь какой-то игрушке!
Оставьте меня в покое! отвечал он. У меня есть все, что мне надо, я не хочу ничего другого!
И он продолжал разговаривать со статуей, воображая, что она отвечала бы ему, если б могла говорить, и радовался:
Ах, как ты мила, как остроумна!
Совсем как девочки, когда играют со своими куклами. Но девочки вырастают и забывают кукол. А Пигмалион юноша высокий, сильный, и к тому же красивый вел себя как ребенок, который не хочет расти.