Вот и с ней приключилась такая же история все прожилки, все нервы оборваны, все в ней одеревенело, а сердце стучит.
Она шла по кромке дубравы, вдоль телефонного провода. Еще недавно провод был серым, а сейчас, в предчувствии рассвета, все расцветилось, и она увидела, что оплетка провода красная.
Может, уже кто-то другой называл себя в телефонную трубку «Незабудкой», но для нее провод стал безжизненным никогда больше этот провод не будет согрет теплом его голоса.
С трудом ступала она в своих легких сапожках, сшитых по ноге. Она шла сгорбившись, будто подымалась в крутую гору или ступала против сильного ветра. И слезы, непрошеные и давно забытые слезы, текли по ее щекам.
1961
Скорей бы настало завтра
Где тут нашего брата в починку принимают? Только учтите эвакуировать меня нельзя. А то завезут в тыл, за тридевять земель от батареи Так что ремонт срочный.
Хирург поднял глаза на вошедшего и посмотрел на него с веселым любопытством.
Раненый, в гимнастерке, надетой на одно плечо, стоял и бережно убаюкивал здоровой левой рукой забинтованную в плече правую.
Боль запеклась на его сухих губах, бледность проступала сквозь загар, давно не стриженные полосы были спутаны и падали на лоб.
Очевидно, у раненого закружилась голова, потому что он вдруг ухватился за шест, торчащий посредине палатки.
Вот видите, сударь! сказал хирург строго и пододвинул раненому табуретку. А еще хорохоритесь!
Не оставите в медсанбате уеду обратно на батарею.
Глупости! нахмурился хирург.
Он старался выглядеть очень сердитым; кустистые брови его были нахмурены, но глаза оставались добрыми.
Максаков встал, неловко, левой рукой, надел пилотку и сказал:
Что же, тогда Разрешите идти? Отлежусь у себя в землянке.
Может, удобнее будет в кювете? Или в снарядной воронке? Кто же вас, сударь, отпустит? В таком виде!
За видом не гонюсь. Что я, на свидание с девушкой собрался? А далеко от батареи мне сейчас, товарищ военврач, ну никак
Вообще-то говоря, хирургу нравились лихие вояки,
строптивцы, горячие головы, которым не терпится удрать из госпиталя, которые долго не остывают после боя и не торопятся сами зачислять себя в разряд тех, кто надолго расстается с передним краем или отвоевался вовсе, вчистую.
Еще не познакомились, а уже ругаемся!
Лейтенант Максаков, отрапортовал раненый, становясь по команде «смирно»; он вытянул здоровую руку по шву и замер с шутливой старательностью.
Это еще что за представление? Отставить! Предупреждаю! У нас медсанбат! А не Художественный театр! Капризничать нечего! Извольте, сударь, во всем подчиняться! Вот, кстати, и медсестра Нестерова. Она у нас здесь самая строгая.
И хирург кивнул на медсестру, которая в этот момент вошла в палатку.
Максаков обернулся, взглянул на вошедшую и даже слегка пошатнулся, так что снова ухватился за шест.
Эх вы, Аника-воин! А еще, сударь, капризничаете. Герой, а сестры испугался!
Вы?! воскликнул Максаков, не слыша хирурга, не слыша ничего, кроме сердцебиения, всматриваясь в лицо вошедшей, узнавая ее и опасаясь того, что обознался.
Как будто я. А вы это вы?
Кажется, я!
Оба рассмеялись.
Хирург только развел руками.
Знакомые?
Чуть-чуть знакомы, Юрий Константинович, подтвердила медсестра несмело.
Еще какие знакомые! горячо заверил Максаков.
Он сразу узнал вошедшую девушку, хотя никогда прежде не видел ее в этом ослепительно белом халате, в косынке, повязанной так, что были закрыты волосы, лоб, уши. Но глаза, разве он мог их не узнать? Глаза запомнились еще и потому, что тень страха не затемнила их, когда было очень страшно; отблеск счастья жарко светился тогда в ее глазах, то было счастье освобождения из неволи, и перед этим счастьем отступило все, все и страх, и голод, и беспокойство за мать и сестренку.
И сильно вас? Она озабоченно взглянула на забинтованное плечо.
Разве у этого сударя что-нибудь толком узнаешь? А ну, марш на койку! грозно прикрикнул хирург.
Она проводила Максакова в офицерскую палатку, спрятанную под сенью маститых кленов, и уложила на койку; оказалось, что койка ему коротковата и тесна. Она сняла с него засаленную гимнастерку, пропахшую орудийным маслом и порохом, раздела его. Он успел спросить ее про мать и сестренку Настеньку, услышать, что они благополучно вернулись домой, в Ельню. Но не успел он коснуться взлохмаченной головой подушки, как уже заснул. И во сне он продолжал бережно придерживать левой рукой забинтованную в плече правую.
Он проснулся с рассветом и уже не мог заснуть, тревожимый воспоминаниями вчерашнего дня. Он долго не мог понять; вспоминает ли он то, что на самом деле произошло, или все это ему приснилось. Но если это приснилось пусть снится дольше, как можно дольше. Он не будет делать никаких резких движений, он согласен лежать смирнехонько, и не потому, что боится потревожить плечо и руку, но потому, что боится спугнуть сон.
И как все-таки хорошо, что это не сон, что он встретился с этой девушкой наяву.
Воспоминания властно завладели Максаковым, и он удивлялся тому, сколько подробностей той единственной, мимолетной встречи сохранила память в своих потайных углах и закоулках.