Вперемежку с почерневшими телеграфными столбами стояли свежеотесанные. Рядом с головешками белели новые доски. В мертвых на первый взгляд домах множилось число окон размером с форточку. Августовское предзакатное солнце прилежно золотило эти оконца нежаркими лучами.
И вот среди полумертвых кварталов, между торосов щебня возникло новенькое двухэтажное здание, выкрашенное в голубой цвет.
Маляр, неразлучный с костылем, докрашивал парадную дверь. Он был в рваной тельняшке и в черных брюках. Одна штанина лежала широченным клешем на земле, другая была пришпилена выше колена.
По фронтону здания тянулась вывеска. Живописец перевил буквы лентой салатного цвета с красной черточкой посредине, как на ленте партизанской медали.
Постой, постой! воскликнул Аринич, приглядевшись к вывеске. Что-то напутал твой живописец Суриков. Театр-то окрестили «Партизан». И в газете так напечатано. Откуда же взялась «Партизанка»? Кинотеатр, он мужского рода.
Это я, Роман Андреевич, изменил, признался Гарновец, сильно смутившись.
Что ж, пожалуй, так лучше, поспешно согласился Аринич и убежденно повторил: Так будет лучше. «Партизанка»! Хорошо! Пусть женского рода. Очень хорошо! Есть же кинотеатры «Аврора», «Родина», «Пятилетка». Отлично!
В вестибюле, в фойе, в зрительном зале, в кинобудке всюду пахло краской, клеем, непросохшей штукатуркой. Два подростка привинчивали в зале последний ряд кресел. Седобородый старик в мундире немецкого офицера и в лаптях выметал стружки. Уже светилась красными буквами табличка, напоминающая о запасном выходе. Ослепительно белела простыня экрана без швов, без морщинок, без складок.
Собираясь в областной центр с докладом, Аринич говорил не то шутя, не то всерьез:
Опять Савелий Васильевич при всем народе меценатом обзовет. На всю область разговор из-за этого кино. Больницу под крышу не определили. Школьники в три смены на партах сидят. А кинотеатр открываем. Ох, намылят мне за это голову! Скорее облысею, чем отмою!..
Наконец пришло время позаботиться о фильме для торжественного открытия.
Поновее картину подбери, напутствовал Аринич Гарновца. Пусть там, в области, побеспокоятся. Такую картину привези, которую сейчас в Москве смотрят.
Гарновец вернулся на следующий день, накануне открытия.
Ну, привез новую картину? спросил Аринич.
Нет, Роман Андреевич. Я «Чапаева» на открытие взял.
«Чапаева»?
Думал, так лучше будет, смутился Гарновец.
Пожалуй, так лучше, согласился Аринич. Очень хорошо! Пусть «Чапаев». Отлично!
Но все-таки в глубине души Аринич был огорчен тем, что нет новой картины, и обеспокоен выбором Гарновца. Беспокойство Аринича увеличилось еще больше, когда он узнал, что на открытие кинотеатра приехал сам Савелий Васильевич.
Гарновец помчался в кинотеатр, чтобы еще раз проверить, все ли готово: докрасил ли «Паша-клеш» входную дверь, убрана ли последняя стружка, последние щепки и опилки.
Сейчас Чапаев мирно спал в цинковых коробках, но вечером он оживет на полотне. Чапаев вновь промчится во весь опор в атаку, и бурка будет биться за его плечами острыми крыльями. А потом весь зал вместе с пулеметчицей Анкой будет переживать волнующие подробности психической атаки
Прежде чем начался сеанс, перед экраном появилась фигура человека с золотой звездочкой на отвороте пиджака, и отец Сергея сразу догадался, что это и есть Савелий Васильевич. Но как ни старался, не мог представить себе этого лысого, бритого, толстолицего человека в роли партизанского Кочубея.
Он был краток и почти каждую фразу сопровождал энергичным жестом. Тень от его руки, фантастически увеличенная, то и дело появлялась на белом полотне экрана, подчеркивая весомость слов.
В заключение он попросил почтить вставанием память Аграфены Олейник.
И вот наконец стук кресельных сидений стих, в зале погас свет, и лишь табличка: «Запасный выход» светилась где-то сбоку, вырывая из темноты красную притолоку двери.
Картина была сильно изношена, лента часто рвалась. Но как великодушен был зал, с каким почтительным терпением сидели зрители во время этих заминок! Никто не топал ногами, никто даже не решился закричать: «Дядя Сережа, рамку!»
«Чапаев» властно овладел залом. Зрители воспринимали картину как новую. За годы войны подросли ребятишки, которые не видели «Чапаева» прежде.
выбор. Взять в напарники желторотого птенца! Все равно как если бы Кротов взял в напарники его, Гонтаря, да не сегодняшнего, а такого, каким он был ранним утром двадцать второго июня, в первое утро войны, с его тогдашней неуверенностью в себе, с его мальчишеской неопытностью.
На счету у младшего лейтенанта Лихоманова всего пять боевых вылетов и ноль сбитых самолетов. Совсем зеленый вояка, из тех, кого на аэродроме называют цыплятами, слабаками.
Однако Виктор Петрович Кротов, командир полка, был о новичке другого мнения. Он присмотрелся к Лихоманову во время боя, когда в воздухе шла смертельная кутерьма. Новичок ему понравился. Впрочем, Лихоманов в минуты того головоломного боя уцелел лишь каким-то чудом. Про таких счастливцев в полку говорят: «Родился с парашютом за плечами».