Тотчас же напишу нашему резиденту, милорд.
И еще одно. Пусть он постарается выяснить возможные связи Ивана Шувалова с отдельными членами царствующей семьи.
ИЗ ИСТОРИЧЕСКИХ ДОКУМЕНТОВ
Дворцовые расходы на январь 1746 года1/ к поставцу великого князя (будущего Петра III),
2/ к поставцу принца Августа Голштинского,
3/ в покои графа Алексея Григорьевича Разумовского,
4/ в дом его сиятельства для статс-дамы графини госпожи Разумовской (матери А. Г. Разумовского),
5/ в покои графа Кирилы Григорьевича Разумовского,
6/ для племянников его сиятельства и при них обретающейся мадамы (та же сумма, что и для самого А. Г. Разумовского),
7/ мадам Яганне Петровне и находящимся при ней малолетним детям,
8/ его сиятельства обер-егермейстера и кавалера графа кавалера Алексея Григорьевича Разумовского для племянников и для госпожи Шмидтши.
Из камер-фурьерского журнала Елизаветы Петровны
ПЕТЕРБУРГ Зимний дворец Елизавета Петровна, камердинер Василий, А. Я. Шубин
Опять с докладом! Вот ведь настырный какой. Сколько раз толковать, что для него дверей у меня закрытых нету. Как пришел, так пусть и входит. Забыл, что ли, Василий?
Знаю, знаю, государыня, да они-с на своем стоят. Доложи, мол, Василий, по полной форме доложи ее императорскому величеству. Коли государыне недосуг аль охоты нету, я, говорит, вдругорядь приду, чтобы не обеспокоить только царицу.
Что за наказание такое! Алексей Яковлевич, да входи же ты, входи! Василий, никого не допускать ко мне занята я. С чем пожаловал, генерал? Вот ведь сам нипочем не придешь, будто и потолковать нам с тобой не о чем.
Всегда к вашим услугам, ваше императорское величество. Как приказ ваш будет, тут же явлюсь.
А сам-то, сам? Неужто и не тянет тебя сюда? Неужто в Сибири-то сердце свое совсем остудил? Слова ласкового для царицы своей не найдешь? Не чужие мы, да и не станем чужими, хоть какой век ни проживи.
Как можно, ваше величество, какие там слова я свое место хорошо понимаю. Свой долг перед вами, благодарность свою знаю, но никому в тягость быть ни за что не хочу.
Ох, не то ты все говоришь, не то, Алексей Яковлевич! Год скоро ты при дворе, как воротился с муки своей, а сколько раз тебя во дворце видали на одной руке пальцев хватит, коли считать примешься. С сынком видишься, к сынку ездишь, а меня-то что, напрочь из жизни своей вычеркнул? Чем же я перед тобой провинилася аль качадалки своей забыть не можешь?
Ни к чему вы так, государыня. Чего уж между собой разные жизни путать. За все, что качадалка, как изволили вы сказать, мне, сирому да забитому, сделала, я по гроб жизни помнить ее буду, молебны заупокойные служить. Об себе забывала, как обо мне заботилась. Кусок последний отрывала.
Любил ты ее Крепко, знать, любил.
Да какая любовь, Господи! В тех краях слов таких никто не знает. Живут люди бок о бок, выжить друг дружке помогают. Чего же еще-то? Там каждого запомнишь, кто трутом поделился, кто кремня одолжил, пороху отсыпал, а бабе заботливой да жалостливой и цены нет.
Слушаю тебя, Алексей Яковлевич, понять не могу. Вроде все ты мне говоришь, что на сердце, а мне в словах твоих обида отдается.
Какая уж тут обида, сразу и титуловать полным титулом стал!
Выходит, права я. Алексей Яковлевич, Богом прошу, старыми деньками нашими заклинаю, скажи правду, не томи. Не только я императрица, я тебе просто Лизаве-тушкой была. Стихи тебе сочиняла, помнишь ли? А вот я за эти годы сколько раз их про себя твердила. Первые слова скажу и в слезы, таково-то обидно делается, жизни не оада, свет белый не мил.
Не то, не то говоришь, Елизавета Петровна. Тебе-то годы на пользу пошли. Девкой загляденье была, бабой и вовсе раскрасавицей стала. Краше тебя нешто сыщешь.
Так нравлюсь я тебе, скажи, скажи! Нравлюсь еще?
И опять не то, Елизавета Петровна! Вот говорила ты, каково любила, огорчалась как, вспоминала. Может, правду говоришь, может, сама себя уговариваешь, бабе-то и самой не разобраться. Только одна-то ты дня не была. Разлуку-то свою горькую в неделю аль в целых две разменяла? Жалилась всем на обиду кровную от императрицы Анны Иоанновны,
знаю. Меня поминала, тоже знаю. Даже с Разумовским обо мне толковала, и о том осведомлен. Да ведь с Разумовским не с Маврой Егоровной.
Вот ты о чем!
Сама правды хотела, сама до конца и выслушай. Гневу твоего девичьего боялся, а царского не боюсь. Такое перевидал, что и страху-то во мне не осталося. В минуту сия жизнь кончится, и ладно перекрещусь только да Господа поблагодарю, что отмаялся. А тебе, вишь, во дворце еще и правды захотелось, как десерту какого диковинного, будто сама той правды не знаешь. Камчадалку мою поминаешь далась она тебе. Она-то мне выжить помогала. А чем Алексей Григорьевич, граф-то наш новоявленный, сановник первый империи Российской, тебе помочь мог? Любезного скорее забыть? От тоски да слез излечиться, снова птахой певчей защебетать? Не виню тебя, не виню, где там! Жизнь-то она у человека одна, да и кто знает, длины какой. Может, через час оборвется, может, год протянешь, а накажет Господь, и до ста лет доживешь. Ну, слюбилась ты с певчим своим, ну, деток прижила, ну, ночей одиноких да холодных не мыкала, и Бог с тобой! Счастья тебе да удачи, да царствования долгого, благополучного вместе с графом. А меня, Христа ради, оставь не нужен я тебе, разве что для памяти, не более того. Только человек-то я живой, глядеть-то на все это, на благополучие семейное царское легко ли? Вспомнила ты меня, спасибо тебе, из ссылки вызволила, богатством несметным одарила, втройне спасибо, а в память деньков, о которых толковала, стихи про которые помнить изволила, сердца моего не трожь, не ищи ты со мной разговоров, не требуй слов особенных, ласковых.