Дело в том, что обычно под левой ногой у него стоял барабан. Достаточно было ударить в него каблуком, как в зал врывались двадцать стражников с саблями наголо. Эмир привык топать, но он забыл, что на этот раз под левой ногой была пуховая подушка. Он топал и топал, а звука не было, и стражники не появлялись.
Первым опомнился
самый главный поэт. Он кинулся к барабану и застучал в него кулаками. Тотчас же распахнулись четыре потайные двери, и, будто из-под земли, появились двадцать эмирских телохранителей во главе с начальником подземной тюрьмы.
Кого хватать?! вращая круглыми от натуги и усердия глазами, спросил он.
Эмир не мог говорить. Он только указал рукой на Махмуда. Гостя схватили и потащили к двери. Эмир слез с трона. Голова его кружилась. Левая нога дергалась сама собой. Ей хотелось ударить в барабан.
Главный толкователь стихов, который находился в вечной вражде с главным поэтом, решил воспользоваться случаем. Он подбежал к эмиру и что-то зашептал ему на ухо. Эмир подскочил на месте и ударил ногой в барабан.
Этого тоже заберите, указал повелитель на главного поэта.
Тот завопил и, мотая остатками бородць стал вырываться из рук дюжих стражников.
В Зузене существовал старинный закон, по которому никто не имел права прикасаться к эмирскому барабану. За это полагалось пожизненное заключение. Поэта уволокли.
Три дня сидел Махмуд в темнице, и три дня эмир придумывал, какой смертью Махмуд должен умереть. Эмир знал сто одиннадцать способов казни. Все они были достаточно страшны, но все заканчивались одинаково: голову казненного насаживали на пику и выставляли в саду перед дворцовыми окнами. За время своего царствования эмир Зузена поставил двести двенадцать таких пик.
Три дня и три ночи эмир придумывал новую казнь, но что-то мешало ему. Он даже стихов не сочинял. На четвертые сутки эмир вызвал к себе главного толкователя стихов:
Послушай, мой единственный верный друг, сказал эмир, я не могу казнить этого нечестивого Махмуда. Ведь если его голова будет все время торчать перед моими окнами, я всегда буду вспоминать о том, что был человек, которому не нравились мои стихи. Я не смогу больше писать.
Это мудро! воскликнул толкователь. В его голове зрел коварный план. Надо заставить хорезмийца похвалить ваши стихи, а после этого уже казнить.
В тот же день начальник тюрьмы сказал главному поэту:
Если ты сумеешь сделать так, чтобы Махмуд похвалил новые стихи эмира, то его казнят, все пойдет как прежде и тебя помилуют.
Главного поэта перевели в темницу к Махмуду. Всю ночь подлый придворный льстец убеждал Махмуда, что стихи эмира божественная красота и непознаваемая мудрость.
Сначала Махмуд пытался спорить, доказывать, объяснять, а под утро, чтобы прекратить спор, прочитал такие строчки:
Помни же! Если ты еще раз обидишь эмира, тебя посадят на кол. По-моему, лучше похвалить плохие стихи, чем сидеть на хорошем колу.
В этом ты, пожалуй, прав, согласился Махмуд.
Скоро эмиру донесли, что чужестранец сдался. Эмир
немного успокоился.
Ночью он написал новые стихи, а утром Махмуда ввели в тронный зал.
Повелитель Зузена сидел на троне и, подперев голову рукой, медленно раскачивался из стороны в сторону.
Слушай, несчастный, стихи великого эмира! провозгласил торжествующий толкователь. Слушай и помни, что сейчас решится твоя судьба.
В глубине души эмир надеялся, что новые его стихи действительно понравятся Махмуду.
Эмир раскачался как следует и начал:
Куда ты?! закричал эмир. Постой! Мы хотим знать твое мнение.
Чего уж, грустно сказал Махмуд, чем хвалить такие стихи, лучше сразу умереть.
Эмир упал в обморок, а когда пришел в себя, приказал:
Дайте ему лучшего скакуна, и пусть через день никто в моем царстве не видит и не слышит его. Пусть он убирается скорее.
А как же быть с главным поэтом? затаив злорадство, спросил главный толкователь стихов.
Голову поэта наденьте на пику и поставьте перед моими окнами. Я буду смотреть на нее и вспоминать, как поэт хвалил мой талант. У меня от этого улучшается настроение.
Махмуд торопил коня. Он скакал весь день и, отдохнув ночью, с рассветом вновь мчался по степи. Ему хотелось как можно быстрее покинуть царство, где любовь эмира к стихам мешала простым людям говорить правду о поэзии.
Махмуд спешил в Тегеран.
Тегеранские богатыри
Была у правителя страсть к зрелищам. Особенно любил он борьбу. Однажды ему доложили, что из Хивы в Персию едет какой-то пахлаван, которого зовут Палвап-ата. Говорили, будто нет ему равных в борьбе ни в благородной Бухаре, ни в славном Самарканде, ни в Горате, ни в Зузене Хорасанском.
И повелитель приказал:
Как только этот борец появится в Тегеране, пусть приведут его ко мне, и да попробует
он сразиться с моими пахлаванами. Пусть знают во всем мире, что нет на свете богатырей сильнее, чем мои рабы.