Всего за 149 руб. Купить полную версию
Ну, а дале, где жил? спросил дьяк.
На Москву меня тесть справил, и с жонкой. А робят у себя
оставил. Да не было мне удачи и на Москве. Не пожаловал меня государь в Оптекарский приказ. Сам по себе почал добрых людей лечить. А тут, слава господу, боярин князь Одоевский про меня прознал. Сынок его ножками маялся. А я ту хворобу лечить розумею. Стал меня боярин по́часту звать, и сынка я его лечивал и князя самого.
Алмаз Иванов даже на месте привскочил и на Сицкого боярина оглянулся. А тот и бровью не повел спит себе, прости господи, словно на постели.
А жил ты где на Москве? спросил дьяк.
Да по первоначалу у Пахома Терентьева, в Китай-городе, шорным товаром он в рядах торгует. Тестя моего сват. А летошний год, под Ивана Купала, в большой пожар, у Пахома Терентьева все строенье погорело. И мои животишки[19] тож. Дал мне Пахом Терентьев от себя поручную к попу Силантью на Канатную слободу. Там я, холоп твой, и ныне живу в клети.[20] А в подклети[21] Прошка квасник.
Алмаз Иванов не дал лекарю и дух перевести, сразу спрашивает:
А каким обычаем ты, вор Ондрейка, людей порчивал? И хворобы на них напускал? И разными зельями да наговорами до смерти людей умаривал?
Ондрейка глаза выпучил и рта раскрыть не поспел, как к столу подскочила чернявая бабенка и затараторила, точно горох высыпала:
Умаривал, отец, умаривал! И порчу, слышь, насылал. И у боярина, слышь, у князь Никиты, сынишку, слышь
Дьяк вскочил, даже кулаком на нее замахнулся:
Молчи, баба непутевая, поколь не спрошена!
Тут уж и Ондрейка осмелел:
Ах ты, баба богомерзкая! крикнул он. С чего ты взяла так меня бесчестить? Да я, родясь, никого не порчивал, и никакому волшебству и ведовству не учен. И наговоров никаких не ведаю. И зельев чародейных никогда не варивал.
Как бабка заверещала, так и боярин глаза приоткрыл. Слушает, усмехается. Дьяк поглядел на него, озлился даже. И чего смеется? Повернулся к Ондрейке и ехидно так говорит:
Сам-от ты, вор Ондрейка, може, и не варивал, да на Москве у тебя сызнова ученик объявился Афонька Жижин. Так ты, мотри, Афоньку обучил, Афонька тебе черодейные зелья и варивал.
Как только дьяк те слова сказал, Афонька разом к столу кинулся. Он и на улице, как шел, ревел, и в приказной избе стоял да всхлипывал. Как про себя услыхал, хотел в ноги боярину кинуться, забыл, что руки на спине связаны, так по полу и растянулся. И завопил:
Батюшка, боярин! Отец милостивый! Ничего я не знаю, ничего не ведаю. И зелья чародейного не варивал. Може, сам Ондрейко варивал.
Стрелец за ним кинулся, схватил за плечо, поднял и пинок коленом дал. Дьяк стрельцу махнул, погоди, мол. Думал Алмаз Иванов, парень, видно, прост, да и трус к тому же сразу Ондрейку оговорит. А Афонька со страху не знает, что и говорить:
Ду́рна за мной никакого нет, вопит. А что Прошкина хозяйка, Мавра на меня наносит, что я ейную курицу уволок, так то по злобе А я той курицы
Дьяк снова стрельцу махнул, тот ухватил Афоньку и поволок в угол. Глуп парень, не туда заехал.
А на Афоньку налетела сама Мавра.
Ах ты, плакун окаянный! кричала толстая баба. Ведомо, ты курицу уволок. Хозяин-то ево Ондрейка, гол, как сокол, повернулась она к боярину. А жонка его, Оленка, нос дерет. Мой де хозяин лекарь! Тоже лекаря пошли! Самим жрать, поди, нечего. Ино я к ему сунулась было спросту, что маюсь я утробною хворью. А у его, батюшка боярин, в горнице пустым-пусто. Ни тебе сундуков, ни ларей. На поставце лишь кости лежат белые, видать, человечьи. Я и Прошке в те поры сказывала. Он на их, еретик Ондрюшка, ведомо, ворожит, и наводит, и отводит. Он и мне в те поры глаза отвел, как Афонька у меня курицу уволок. Про его воровство и поп Силантий ведать должо̀н. Чай Ондрейка у его во дворе живет.
Дьяк махнул рукой на бабу, чтоб молчала и велел попа Силантья привести.
Поп подошел, на икону перекрестился и боярину низкий поклон отвесил.
Дьяк спросил, давно ли у него живет Ондрейка Федотов и не замечал ли поп за ним какого ду́рна.
Поп заговорил складно, да только так, словно и не понимает, про что дьяк спрашивает. Сказал, что живет у него Ондрейка другой год и ду́рна он за ним никакого не замечал.
Простой малый, что и говорить, тихой. Вот одно лишь. Дьяк насторожился. Как объездчик[22] на Фоминой неделе указ государев объявил, чтоб с того самого времени и до Успенья печей в избах не топить и огня не жечь[23] так Ондрейка иной раз тот государев указ не соблюдал. И печь протапливал и лучину жег. Грех то̀ перед великим государем А какими промыслами он при той лучине промышлял, то мне не ведомо, прибавил поп и на дьяка хитро поглядывает «примечай-де».
Дьяк рассердился. Видит, поп хитрит. Не хочет прямо сказывать.
Спрашивает напрямик, не видал ли поп,
как к Ондрейке разные люди приходили и он над ними, в чулане запершись, ворожил.
Но поп и тут увернулся. Говорит, его, поповская, изба от той клети, где Ондрейка живет, далеко, на другом краю двора. Никак он не мог приметить, какие люди к Ондрейке ходили и ворожил ли он над ними. Про то ведает квасник Прошка, потому он под Ондрейкой в подклети живет.