А что будет, если избранным окажусь не я? дрогнувшим голосом спросил Рохард. Вдруг всё это глупая ошибка или козни злых духов?
Если верить наложенному заклятию, то всякий, кто дерзнет взять Секиру не имея на то законных прав умрёт, беспристрастно ответил старец, но заметив вспыхнувший страх в глазах Рохарда поспешил его успокоить: Но переживать нечего, ошибки быть не могло, а козни злых духов отпадают по причине отсутствия их существования. Поэтому дерзай смело и не вкладывай сомнения в сердце своё.
Легко сказать, но трудно сделать. Вполне закономерно, что после озвученного Рохарду стало не по себе, ведь кому хочется умереть просто потому что не срослось? Прикусив левый край губы, медленными, тяжеловесными шагами, словно бы в ботинки налили свинец, он переставлял ноги, подходя всё ближе к Секире. Сердце начинало болезненно биться, а лёгкие, казалось, лишились доступа к воздуха и задыхались от напряжения. Что, если не он? Что, если кудесник ошибся?
Неожиданно, когда Рохард уже вплотную приблизился к постаменту, Аргус троекратно ударил посохом об пол, после чего сплетённые хвосты айгерров дрогнули и медленно разъединились, уйдя каждый в свою сторону. Оживший было камень вновь неподвижно замер и не подавал более никаких признаков движение. На занятого собой Рохарда это происшествие оказало меньшее впечатление, чем можно было ожидать.
Вступив на площадку перед блистающим лезвием Секиры, он пошатнулся от резко нахлынувшей темноты в глаза. Ладно, он сам умрёт, не велика потеря, но что же будет делать его семья после кончины единственной опоры и кормильца? Стоит ли поставить против неё возможность спасти Отчество и водворить мир на напитавшихся кровью землях? Не велика ли ставка? Ответ пришёл в мучимую терзаниями голову Рохарда с чёткостью и ясностью молнии, прорезающей собой тёмные глубины грозовых облаков.
С движением более дерзким и импульсным, чем подобает по этикету для подобных случаев, Гейбрин схватился за рукоять Секиры Бурь и, зажмурив глаза, попытался извлечь её из многовекового хранилища. Ему показалось, что сердце остановилось и всё нутро упало в бесконечное, тягучее, содрагающее душу ничто, смотрящее прямо на Рохарда.
Не в силах вынести обжигающего взгляда бездны, смотрящей одночасно поверх него, окрест него и внутрь его, как бы стараясь погрузить в свои недра саму сущность охотника, причастив его великому ничто, Гейбрин раскрыл глаза и увидел в правой руке великолепное орудие и священный артефакт Флодмунда, лениво поигрывающий под мягким светом искрами своих самоцветов.
Прежде чем повстанцы покинули сокровенную обитель Аргуса, он пообещал вспомоществовать им и отрезать от повстанцев назойливый гон карателей. На вопрос, каким образом, чародей лишь самодовольно улыбнулся.
Глаза служат лучшими свидетелями, чем уши, повторил он сентенцию Уальфа, древнего флодмундского философа, и показал гостям выход из своей обители.
При повороте одного из медных светильников, расположенного
мужественные и грубоватые дети северных снегов с одинаково суровыми лицами и схожими выражениями лицами, наводящими на нелепую мысль о том, что все одни изготовлялись в одном ремесленном цеху. Облачённые в тёплые меховые мантии, искусно сопряжённые с кольчугой и бронёй, они неспешно возились над ещё горячими трупами, беспорядочными горстями рассеянными как по дороге, так и вокруг неё. Тела располагались в различных позах, разнообразие коих, однако, не мешало их обобщить в одном понятии, все они были преданы насильственной смерти. Присмотревшись внимательнее к застывшим лицам, мы можем различить как, судя по лицам и обмундированию, товарищей северных мужей, сражённых в самом расцвете молодых сил, так и разнобитный сброд, облачённый в броню различных материалов и типов. С уважением оттаскивая трупы первой группы на самодельный помост из хвороста, привязанный к крайней повозке, воины сосредоточили особое внимание на представителях второй, по большей части, благодаря неожиданному разнообразию их карманов на всевозможные безделушки, подчас достаточно ценные или небезынтересные. Обирание мертвецов подчас сопровождалось грубыми насмешками и выходками, призванными унизить достоинство поверженных противников.
В самом окончании этой странной картины, подле наибольшего экипажа, роскошно украшенного виртуозной резьбой по дереву и запечатленному весьма внушительным геральдическим гербом, стояло два человека, одновременно похожих и не похожих друг на друга. Первый был молодой русоволосый человек, чрезвычайно высокий по людским меркам, с телом атлета и новой мыслителя, что делало его весьма схожим на ожившую статую какого-нибудь талантливого халфского скульптора. Подобное впечатление несколько скрашивалось виллером, длинным зимним дартадским плащом, сделанным из тёплой материи и отороченным северной пушниной, делавшим фигуру молодого человека менее чёткой. Под порывами студёного ветра, долетающего сюда из самого моря Бурь, дартадец каждый раз невольно ёжился от холода, а побеспокоенный плащ давал различить характерный металлический блеск множества мелких пластин, скрытых под его надёжной опекой. Сосредоточенные серые глаза незнакомца неспешно бродили по округе, изредка одаривая своим вниманием собеседника. Этот мужчина был значительно ниже, но старше своего соседа, пребывая в доподлинном расцвете душевных и телесных сил, что превосходно оттенялось богатой соболиной шубой. Немного вытянутое умное лицо украшалось бурной светлой шевелюрой и вычурной бородкой, треугольником торчащей вниз. По уровню возбуждения он значительно превосходил молодого человека, холодные синие глаза повсечастно разражались снопами искр, а из уст выплывали сложносочинённые конструкции. В чём же была схожесть этих двух людей? Как можно было уже понять, отнюдь не в внешности. Объединяла их общая манера держаться, насквозь пропитанная аристократизмом и чувством собственного достоинства, а также едва уловимая схожесть в чертах, доступная лишь для опытного наблюдателя.