Пришло это утро.
Тепло на дворе? спросила она Аглаю.
Та настороженно вгляделась, не сразу ответила.
Ты не об этом думай, не об этом, ты веру укрепляй.
Марина смолчала. Она сидела на краю койки, держа девочку на руках, и ей приятно было чувствовать ее тяжесть. Когда Шурка насытилась и затихла, Аглая потянулась взять ее, но Марина решительно поднялась.
Я сама.
Лица матери не было видно, и все-таки Марина легко смогла представить себе, как исказилось оно, как раскрылся рот, обнажив потемневшие зубы, и округлились глаза. Уже на лестнице, когда откинула свободной рукой крышку
и впервые за долгие месяцы заточения увидела близко дневной свет и зажмурилась от нестерпимой яркости, услышала она угрожающее:
Опомнись! Последнюю нить рвешь!
Однако слова эти только подхлестнули ее
Почти год жила Марина с матерью, куда же было еще? Но не разговаривала с ней, не могла простить. Все молчком. И на молитвенное собрание ни разу не пошла. А потом и вовсе ушла работу нашла и комнату сняла недорогую.
И вот теперь бессонными долгими ночами вспоминала все, как было, переживала заново и молебны, и песнопения, и проповеди «брата» Онисима, и этот подвал Неужто отвечать придется, не перед богом, перед людьми, перед законом? Может, и впрямь есть такая статья, болтал ведь слепой про гонения Спросить бы кого, выяснить, как оно там записано про секты Узнать бы, сколько полагается, если немного, ну год, два, тогда ладно, она перетерпит, перемучается как-нибудь. Небось с ребенком не зашлют далеко, пожалеют. А как если пять, десять лет? Разве ж выдюжишь Курбанов, верно, знает, ждет только приказа когда арестовать
Перед рассветом наваливался сон, а спать было уже нельзя пора вставать, завтрак готовить, в ясли бежать с Шуркой, чтоб не опоздать на работу.
С головной болью приходила она на объект.
Раньше спешила сюда как на праздник: хорошо ей было в бригаде. И к Нине Андреевне, и к новым подругам тянулась всем сердцем: улыбки их, шутки, уверенный, независимый вид, душевность, открытость все радовало, и работа не была в тягость. Дом рос на глазах из холодной бетонной коробки превращался в удобное, приятное жилье, словно они, строители, душу в него вдували. Марина верила, что людям здесь будет хорошо, уютно, счастливо. Часто, задержавшись, как бы замешкавшись, оставалась одна и ходила из комнаты в комнату, любовно ладонями гладила стены, двери, окна, точно живое это существо, и улыбалась, сама того не замечая.
Сторож, хромой старик, недоверчиво оглядывал ее, когда уходила, не прихватила ли чего. Она смеялась ему в лицо, озорно раскрывала сумку, где была одна только женская всякая мелочь.
Прощайте, дедушка! кричала ему Марина, убегая к автобусной остановке. Спокойной вам ночи!
Старик тоже был ей симпатичен, хоть и строг не в меру. И дома, пока хлопотала с Шуркой, все вспоминала стройку и продолжала улыбаться.
А тут уставать стала, голова кружилась. В обеденный перерыв, перекусив на скорую руку, пристраивалась на широкой лавке в вагончике и забывалась коротким неспокойным сном. Когда же, внезапно проснувшись, вскакивала, суетливым движением поправляла выбившиеся из-под косынки волосы и пугливо оглядывалась, все видели страх в ее воспаленных мятущихся глазах и почему-то чувствовали себя неловко, виновато отводили взгляды, разговаривали нарочито громко, будто бы беззаботно. Но скрыть напряжение было нельзя, оно передавалось Марине, усиливая подозрительность и умножая муку. Совсем худо было ей.
Прежде о Филе и не слыхать было, камнем лежал в избе, родичам в тягость, они ему тайно смерти желали, чтоб не мучился, да не брало его. А поперли фашисты, стали в село похоронки приходить, заголосили солдатские вдовы, тогда и пошел слух, будто Филя ясновидец, предсказать сможет, кто голову сложит, а кто живым возвернется. К нему и потянулись Кто надоумил вынести его на люди, неизвестно, может те же родичи, чтобы поизбавиться от лишних хлопот. Богомольные женщины отыскали старую, рассохшуюся скрипучую коляску, валявшуюся на чьем-то дворе, вынесли из избы Филю он замычал радостно, завидя солнце. Женщины попадали на колени, молиться стали. Заголосила одна, забилась в истерике на земле. Филя зыркнул на нее глазами, опять промычал, теперь уже сердито, недовольно. А через два дня та женщина похоронку получила
Верующие, впрягшись в коляску, возили Филю из села в село, рассказывали всякое о его необычайной ясновидящей силе. Боялись молодки его гневного взгляда.
Вместе с другими возила Филю и Аглая. Думала умилостивить господа услужением святому божьему избраннику, чтобы отвел
от Николая пулю шальную убивную, от вражьего штыка уберег, от бомбы укрыл. И верно всю войну прошел, жив остался, в самом конце, в Германии уже ранило из госпиталя вернулся, когда война кончилась. Руки были покалечены, и головой малость тряс. Аглая рассказала ему про Филю, не думала, что так воспримет. Да, видно, контузия сказалась, Николай так и загорелся весь:
Верь, Аглаша, верь он меня спас, святой человек! Пойдем, в ноги поклонимся, век служить будем заместо собаки, заместо лошади