А что с Онисимом? Иринархов спросил кротко, заискивающе даже, выпытывая.
Да как же! напоминающе сказал Сергей, гадая, что же так хозяев задело. Противоречие получается. Онисим почему сбежал?
Снова будто молния полыхнула от Иринархова к Аглае, та совсем сникла.
Не знаю, не знаю, растерянно пробормотал Иринархов, опустив глаза, стуча пальцами по подстаканнику.
Странно было видеть это.
Но ведь Онисим сам об этом рассказал. Сергей умолк, и напряженная тишина установилась в комнате. «Зубы зверей мне грозят», так он сказал, Онисим.
Иринархов быстро поднял голову, проговорил звенящим шепотом:
Быть такого не может. Это кому же он сказал? Вам, что ли?
Уж не знаю, кому, может, себе, развел руками Сергей, по-прежнему ничего не понимая и дивясь происходящему. В писании так записано. Вам-то надо бы знать Онисим сказал это, будто прослышав про слова апостола Павла: «Придите ко мне все нуждающиеся и обреченные, и я успокою вас». Вот Онисим и сказал: «Радость-то какая! Кто более обременен, чем я, от зверя хозяина убежал, зубы зверей мне грозят. Кто более в покое нуждается, как не несчастный раб-беглец?». Пришел к апостолу Павлу за успокоением. Тот окрестил его и отправил обратно к бывшему хозяину, тоже христианину.
Еще и записку дал: прими, мол, поласковее. Опять Онисим стал рабом. Только раньше за страх работал, а теперь за совесть. Вот вам и христианское равенство.
Снова произошло непонятное: Иринархов и Аглая вдруг совершенно успокоились. Сначала Сергей радовался, что вычитал где-то и запомнил вот ведь пригодилось. Но смотрел на собеседников и терялся в догадках. Черт-те что получилось
Ну, это как понимать, обретя прежнее спокойствие, улыбнувшись даже, сказал Иринархов. Апостол Павел ко Христову учению Онисима приобщил это и есть счастье. Я же вам другое расскажу.
Моряк один в войну в подводной лодке тонул, выплыл, спасся чудом Живой. По радио плакал, когда вспоминал. А потом его в темной подворотне ножом. Хулиганы. Насмерть. Он-то для кого жил? Для людей? Выходит, и для этих, с ножами которые? Вот и подумайте, кому служить.
А как же заповедь: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя?»
Бог наш есть сама любовь. Сказав это, Иринархов вскинул глаза к потолку и перекрестился; Аглая сделала то же.
Этим они как бы отстранили гостя, провели меж ним и собою незримую черту. Делать здесь больше было нечего. Сергей поднялся, ощутив внезапную, давящую на плечи тяжесть, густоту душного застоявшегося в закрытой комнате воздуха.
Спасибо за чай. Мне важно было понять: чего мог найти у вас школьник? Хозяева отчужденно молчали, и Сергей направился к двери, но остановился и спросил неожиданно для самого себя. А можно прийти на моленье?
Тень прошла по лицу Иринархова. Ответил он не сразу, переборов в себе что-то:
Мы ни для кого двери не закрываем.
«Омут, настоящий омут, с отвращением думал Сергей, выйдя на улицу; осенняя ночная прохлада не помогала, удушье сдавливало горло, теснило в груди; кожей лица, рук, всем своим телом ощущал он мерзкую липкость воздуха только что покинутой квартиры и никак не мог отделаться от чувства гадливости. Как же Марина встречалась с ними, верила им, повторяла их слова? И какое это счастье что вырвалась. Вдруг он остановился, ошеломленный: Почему же я думаю о Марине, а не о Жене Рожнове? Из-за него же я пришел сюда! С ней все в порядке, а вот с ним»
Но это было как наваждение живое, переменчивое лицо Марины стояло перед ним все время, и ничего с этим нельзя было поделать.
Знаешь, мама, я, кажется, влюбился, сказал он прямо с порога, когда Нина Андреевна открыла ему. Только ты, пожалуйста, ни о чем не спрашивай пока.
Напугал он меня с этим Онисимом, раздраженно сказал Иринархов, когда учитель ушел. Грешным делом подумал: сбежал наш пресвитер, переметнулся к пятидесятникам. Бегут, бегут, страсти им подавай, безумия хочется. Стриптиз, что ли, на молении устраивать, прости господи Марина наша ушла почему? Тоже небось скучно стало? Говорила ты с ней после этого?
Похоже было, отошел он, не смотрел уже волком, ворчал только. И Аглая решилась: сказала ему про Гришку этого, поганца, про подвал все, как есть.
Иринархов слушал молча, не перебивал, только посверкивало что-то в глазах да брови шевелились на переносье.
Та-ак, протянул он, когда она смолкла. Начудили вы с вашим Онисимом. Мало что слеп стар он больно, глупость одолевает. Нового надо пресвитера, чтобы боялись, чтобы власть имел.
Где ж взять-то? сокрушенно вздохнула Аглая и с затаенной надеждой добавила: Разве б ты пошел
У него ворохнулось доброе чувство к ней: вот ведь сколько лет прошло, а так же смиренна, покорна, верна ему, верит и боится слово поперек молвить. Ничего б не желала больше, только согласись он А что, если остаться, взять тут все в свои руки, поблаженствовать, понежиться на склоне лет, хватит уж мотаться бы? мелькнула мысль и погасла: Да разве дадут покоя?..
Обо всем говорил Степан Аглае, ни в чем не таился, а об этом смолчал, не посмел довериться.
Не обо мне речь, жестко отрезал он. Я к Шутову примеряюсь.