Мелькнула однажды, в минуту ночного тяжкого отчаяния, такая греховная мысль, напугала до смерти. Стала гнать ее Аглая, упав на колени, крестясь истово, лик обратя к небесам, прощения моля у судьи всевышнего. А тут, как назло, сосед домой пришел, шофер тот, что бетон привозил. Навеселе, гулял видно с дружками допоздна. Остановился в двух шагах, посмотрел да и ляпнул:
Что, бабка, согрешила на старости лет? Так ты не к богу, ты в ночной профилакторий сходи, вернее будет.
Пьяный, известное дело, дурак. Какой с него спрос? Сболтнул глупость и пошел себе спать. А она все переживала обиду, казня себя за то, что отвлеклась в такой миг, даже огрызнулась в сердцах:
Типун тебе на язык, охальник!
Сосед с ухмылкой прошел мимо, загремел ключом, не попадая в скважину, чертыхнулся. Он уже новыми заботами жил, позабыв о только что сказанном, Аглая же не могла успокоиться. Верно сказано: «Кружится, кружится на ходу своем и возвращается ветер на круги своя». Опять к тому же пришла: ежели житейское так от молитвы отвлекает, значит, не прилепилася чистой и бесхитростной верой к богу, значит, к гибели, а не к спасенью предызбрана Прежде и она верила: покаешься спасешься. Иринархов первый втолковал, что люди греховны и порочны, а путь к спасению один вера во Христа, в его благодать. Путь человека предопределен, говорил он, судьба неотвратима, никто не волен, не в силах что-либо изменить, никакое покаяние не спасет в день второго пришествия. Один бог волен людскими судьбами распоряжаться.
Отвернись от православной церкви, с нами иди, говорил он обомлевшей Аглае. Мы одни знаем истину. Народ свой спасать надо, чтобы не горел в геенне огненной, вот она, истина.
Кто же вы? робко спросила Аглая, завороженная его жаркими речами.
Христиане. Истинно православные, сверкнул глазами Иринархов. Только не с теми, которые по церквам богопротивную власть славят. Поняла?
Был он молод, силен, красив. Чуб густой, будто плетеный, падал на лоб, на глаза они лучисто горели, синь июльского неба вобрав в себя.
Ты Филю сумасшедшего слушай, а сама не очень-то поддавайся, пусть другие бесятся, поучал он, дыша в самую щеку, а руки будто невзначай на плечи ложились успокаивали, ласкали; руки у него были крупные, хваткие, крепкие, надежные. Филя дурак, откуда ему судьбы людские знать, а люди пусть верят. Суд над живыми и мертвыми грядет, об этом всем говори. Спасать, мол, свою душу надо.
Руки-то не больно распускай, муж у меня, очнувшись, повела полными плечами Аглая. А то зубы заговариваешь.
Иринархов встрепенулся, тряхнул чубом, глазами зыркнул точно обжег.
Да пойми ты господь сам избирает человека. Не зря он нас свел. Знак это. Избранница ты! Праведницей в царство небесное войдешь. А что в церкви венчалась так то срам один, обман, мишура. Храмы, иконы, мощи все обман. Одна церковь есть в душе твоей. Высший не в рукотворенных церквах живет. Церковь не в бревнах, а в ребрах. Думаешь, отчего с Николаем столько живешь, а детей нет?..
Оттолкнула его тогда Аглая, не дослушала, за Николая держалась. А как случилось
то, вспомнила, поверила, сама к Иринархову пришла, хоть и не понимала, к какой вере притуляется: душе опора нужна была, пастырь был нужен, поводырь Растолковывал ей, что к чему, внушал, вдалбливал это он умел, Степан Иринархов, горячая голова. Где-то он теперь, жив ли? Сначала ждала, на каждый стук вздрагивала, к двери кидалась. А время шло, лицо стала забывать, один только чуб и помнился. А как перебралась сюда, так вовсе надежду оставила: не отыскать ему своей суженой средь песков пустынных, он, поди, и края такого не знает Туркмении. Да и зачем она ему теперь? Той Аглаи, молодой, словно сбитой, кровь с молоком, нет уж давно. Тогда б охальник вроде того шофера небось глаза на нее пялил, а не насмешничал бесстыдно.
Опять мирское Дался ей этот шофер. Уж и съехал давно, еще двое в его комнате сменились, а она все забыть не может обиду.
Светать начинало. Поезд прогрохотал невдалеке: видно, пассажирский на Красноводск пошел. Едут люди кто куда, на что-то надеются, планы строят. Суета
Вздохнув, Аглая тяжело поднялась, постояла, разминая затекшие ноги, потащила кресло в дальний угол, чтобы не мешалось.
Тут и увидела в светлом проеме двери человека, приезжего по всему с чемоданчиком, пиджак через руку.
Можно вас, гражданочка? позвал он вкрадчиво, вглядываясь в темень коридора.
Чего надо?
Человек не ответил, поманил только пальцем к свету она и пошла, невесть почему, точно на веревочке повели.
Аглая? удивленно воскликнул человек. Неужто?
Толкнуло ее в сердце: голос узнала, не изменился почти голос у Иринархова.
По улице спокойно ходили куры, купались на обочине в пыли, выклевывали пробившуюся у самой стены бледную травку. Петухи кричали как в селе.
Ничего не было во всем этом особенного, что могло бы радовать, а Марина радовалась и этой сонной тишине, и трепетным акациям, и ленивым курам. Нужен, нужен был ей сейчас покой, после всего пережитого. «Вот и хорошо, вот и расчудесно, не раз думала она, сидя по вечерам с дочкой на коленях у раскрытого окна. Начали мы с Шуркой новую жизнь, и все будет хорошо». В такие минуты ею владело свежее, счастливое чувство свободы.