Я от души веселился, рисуя Элмо в смокинге, с тщательно прилизанными курчавыми волосами и с микрофоном в руке. Тут ко мне подошел отец и заглянул через плечо.
А, карикатуры наоборот, сразу догадался он. Ты молодец, Том, правда, молодец.
И он действительно так считал. Я был очень польщен. Он никогда не хвалил мою работу, если она того не заслуживала. Я протянул ему альбом, и он пролистал его.
Ты рисуешь только людей или животных, прокомментировал он, возвращая альбом назад. А как насчет пейзажей?
Я рисую их время от времени, но сейчас меня больше интересуют люди.
Отец кивнул.
Люди это, конечно, занятно, сказал он. Но с ними сложно. Если ты рисуешь их правдиво, без прикрас, они обижаются. С пейзажами меньше мороки. Тогда к тебе ни у кого нет претензий.
Лиз заглянула мне через плечо и увидела как раз ту карикатуру, которую я нарисовал на нее.
Эй, а это еще что такое! возмутилась она. Ну-ка, отдай немедленно, ты, свинья!
Я крепко прижал альбом к груди, чтобы она не вырвала его у меня из рук. Отец рассмеялся:
Теперь ты понял, что я имел в виду?
Глава VII МОРЕ ВОЛНУЕТСЯ
А я не мог заснуть. Мне почему-то казалось, что я вообще никогда больше не сомкну глаз.
Вечер прошел просто чудесно. Все, кажется, успокоились и перестали считать отца таким пугалом, каким он поначалу им представлялся. Да и он расслабился. Он оставил свои попытки стать членом нашей команды и стал самим собой. А это было просто отлично.
Но теперь смех и болтовня стихли. Свет погасили. Все погрузились в сон. Я остался наедине
со своими мыслями и все думал и думал о море, которое шумело за стеной. Мне представлялось, что наш дом вместе с нами, пленниками, вдруг медленно соскальзывает в воду и волны уносят его прочь.
Я смутно припоминал документальный фильм, который видел по телевизору, о том, как на дне океана нашли огромный затонувший лайнер. Думаю, это был «Титаник» или что-то вроде того. Туда спустили съемочные камеры и нескольких парней в крошечном металлическом батискафе, к которому был прикреплен трос.
В ярком свете прожекторов можно было разглядеть ржавчину на обшивке судна, глубоко завязшего в иле. Там, где оно напоролось на айсберг, зияла огромная пробоина.
Главной задачей было вытащить все произведения искусства и ценности, которые затонули вместе с кораблем, но я сейчас думал о пассажирах, которые погибли в морской пучине.
Море. Ты всесильно.
Должно быть, в конце концов меня сморил сон, потому что, когда я открыл глаза, мастерскую заливало солнце. Ослепительный свет бил мне прямо в глаза. Я огляделся по сторонам. Все, кроме меня, продолжали дрыхнуть.
А вчерашние страхи стали не более чем туманным воспоминанием. Я поднялся и схватил свой альбом. Выскользнув на улицу через незапертую стеклянную дверь, я зашагал по причалу, чтобы полюбоваться видом утреннего залива.
Морской Старик уже сидел с удочкой на своем излюбленном месте. Вода прямо бурлила вокруг лодки, столько там было рыбы, которая так и просилась на крючок. Везет же некоторым.
Я начал делать набросок этой сценки, пытаясь передать на бумаге движение то, как он забрасывает удочку, как по воде расходятся круги и как чайки носятся над морской гладью.
Закончив, я пошел в дом и в гостиной обнаружил, что отец рисует то же самое. Краски на его картине были замечательные, кистью он владел прекрасно, но что-то в его работе мне не понравилось. Может быть, то, что на его картине не было и намека на движение. Она была застывшая, как натюрморт или фотография. Я видел, что она неплохая, но я бы так никогда не нарисовал, даже если бы научился писать маслом так же хорошо, как отец.
Может, в этом и заключалась разница между папой и мной. Отец нашел здесь, в Баньяне, счастье и покой с Фей, он наслаждался близостью моря. Привали ему миллион долларов, он скорее всего остался бы здесь и занимался тем же, чем раньше: ходил бы гулять, ловил рыбу, рисовал или просто бил баклуши. Он нашел свое место под солнцем.
Совершенно очевидно, что я совсем на него не похож. Я непоседливый и беспокойный по натуре. Если бы у меня был миллион долларов, я бы, пожалуй, здорово помучился в поисках разных способов побыстрее спустить эти денежки.
Неплохо, да? Лиз зевнула.
Я обернулся и обнаружил, что она разглядывает из-за моего плеча папину картину.
А вот это мой вариант, я кивнул на свой альбом.
А что означают эти линии, которые отходят от его рук?
Это показано, как он ловит рыбу.
Лиз изучала мой набросок, склонив голову набок.
А этот тоже ничего, наконец решила она. Правда, действительно здорово. Но они очень разные, да?
Я сравнивал два рисунка, поставив их рядышком. Один прилизанный, классический, законченный. Другой весь из штриховых линий, полный энергии, но сырой.
Да, вздохнул я, совсем разные.
Ну-ка, давай разберемся, говорил отец. Каждый из них заплатил по доллару, что в сумме составляет три доллара. А тот, другой парень, купил крикетный мячик за два доллара пятьдесят центов. Он принес им тридцать центов сдачи и двадцать оставил себе.
Точно, отозвался Элмо. Трижды Девяносто это будет два доллара семьдесят.