Василий Новодворский Коронка в пиках до валета
© ООО «РИЦ Литература», 2011
Часть первая
Детство и юность
Врешь?! воскликнул один из его приятелей, Тишка, который вообще был скептиком.
Здорово! заорал радостно второй, обладавший натурой восторженной.
Он сразу поверил, что их товарищ, Ильюшка Маклецов, выдержал вступительные экзамены в Морской корпус попал в список «принятых» Ильюшка понесся ураганом по Старопонтонной, завернул в Якорный переулок и подбежал к маленькому деревянному домику за номером 23. На домике была железная, уже проржавевшая дощечка, на которой с трудом можно было прочесть: «Сей дом принадлежит вдове штурмана дальнего плавания Андрея Ивановича Маклецова, Марии Кузьминичне Маклецовой».
Ильюшка ворвался в калитку и сразу попал в объятия лохматого Пирата, который с радостным визгом и лаем кинулся к нему на грудь.
Попал, Пиратушка!.. Ей-богу, попал!.. Поздравь! вопил Илья, целуя Пирата в морду. И вдруг он оттолкнул Пирата и замер.
Сияющее радостное лицо мальчика сразу омрачилось Он заметил, что в их садике какая-то тряпка, висевшая на заборе, вдруг, при его появлении на дворе, словно сорвалась куда-то вниз и исчезла в соседнем саду.
Ленка! Опять ты черемуху ломаешь? Вот погоди, я тебя! завопил он яростно, забыв все на свете Дело в том, что соседская девчонка, Ленка Мишурина, постоянно таскала черемуху из сада Маклецовых. Крала и яблоки «белый налив», который доверчиво протягивал свои ветви через забор из сада Маклецовых в соседний садик Мишуриных. Несмотря на постоянную, многолетнюю борьбу Ильи с Ленкой, упорная девчонка не унималась Не мешали ей даже острые гвозди, наколоченные на заборе Маклецовых остриями вверх.
Я тебе покажу! грозился кулаком Ильюшка, подбежав к забору и заглядывая в соседний сад.
Покажешь! Фиг тебе! кричала издали бедовая Ленка.
Она была недовольна быстрым и неожиданным возвращением Ильи
А вот и посмотришь! зловеще крикнул Илья.
И в тот же вечер Ленка ревела над своим любимым белым котом Маркизом, который стараниями Ильи был превращен в «бенгальского тигра» вымазан охрой весь и с головы до конца хвоста разрисован черными полосами!
А на другой день величественный зал Морского корпуса Бесконечно длинные ряды кадетов и гардемаринов с ружьями. Посреди зала стоят они, «новички», в тесных новеньких мундирчиках, в белых штанах со штрипками
Стоят навытяжку Дохнуть боятся И гремят, ревут, заливаются трубы, фанфары и морские рожки Блестящая толпа многочисленного начальства, в крестах и звездах, с лентами через плечо, в расшитых золотом черных мундирах Во главе старенький адмирал Телятев, начальник Корпуса Он что-то говорит новичкам, а что сам черт не разберет!.. Шамкает что-то
В утомленную голову Ильи вдруг полезли мысли о Гавани.
Двенадцать часов сейчас.
Там, в Гавани, сейчас ребята играют в городки, а он с бритой головешкой, задыхаясь в тесном мундирчике, стоит, проглотив аршин, круто повернув шею, выпучив глаза на какие-то неведомые ему черные мундиры, расшитые золотом
Лезет другая назойливая мысль
Ленка бессовестно ломает черемуху, сидя верхом на заборе (там место есть одно, без гвоздей эх, забыл! Надо было набить!)
К
прошлому нет возврата. Как все это прошлое далеко, далеко!
Новые товарищи. Чужие лица. Стройный породистый князь Холмский, этот еще ничего!.. Носа не задирает. Кажись, простой А вот князь Чибисов, да еще не просто Чибисов, а Чибисов-Долгоухий!.. Или граф Потатуев оба дрянь!.. Форсунишки!.. Барон фон Фрейшютц Длинный, белобрысый и надменный Сволочь!.. В Гавань бы его заманить!.. Ну хоть бы на полчаса Вот бы «делавары» ему шею наковыряли!.. Все сынки генералов, адмиралов. Все фамилии, бьющие в нос славой отцов и дедов!
Но кроме них, этих баловней фортуны, конечно, есть и свои. Дети, так сказать, «морской демократии», обер-офицерские дети. Их даже больше, чем аристократов. Сыновья лейтенантов и даже штурманов этих скромных безвестных тружеников моря, которых в случае их смерти просто вычеркивают из списков и которым никаких памятников никогда не ставят
Илья был штурманским сыном, то есть принадлежал в Корпусе к самой низшей социальной категории, и потому держался в стороне от аристократов Те подкатывали к Корпусу на собственных рысаках, разговаривали друг с другом по-французски, по-английски, а Илья и его братия плелись пешком, иностранных языков не знали, да и по-русски-то говорили иногда на гаванском диалекте.
Ротный командир Ильи, лейтенант Калугин, по-видимому, был большой стервец. Кривляка, всегда надушенный и припомаженный, влюбленный в самого себя, он постоянно зорко всматривался в лица кадетов все смотрел вокруг себя, не смеется ли кто. Это был его пунктик. Всякий смех он принимал на свой счет над ним-де смеются. И за каждую даже беглую улыбку посылал воспитанников в карцер, а то и на «барабан», то есть под розги к боцману Дудке, специалисту по экзекуциям.
Конечно, князья и графы этим унизительным наказаниям не подвергались. Калугин скрепя сердце разрешал им не только улыбаться, но и смеяться (и как злоупотребляли этим правом сиятельные!), но тем горше приходилось детям скромных обер-офицерских чинов!