Обсуждаем, как заработать деньги, у тебя есть соображения?
Мне Сашку-второго ужасно жалко, он дико худ, и за длинными грустными усами скрывается душа девочки и мечтателя.
А я картину нарисовал.
Наступает молчание.
Покажи.
На картинке Сашка изобразил самого себя в виде шаржа, что-то гоголевское было в его лице.
Саша, есть хочешь? спрашиваю я.
Спасибо, только маленький кусочек.
А тебе никто большой и не предлагает, отвечает другой Сашка. Юсука, хочешь посмотреть как Ленька будет свинью ебать?
Сенькю , улыбается девочка.
Хорошенькая японка смотрит на Сашку влюбленными глазами, думаю, что кто-то из самураев был в ее роду.
Лена, ты потом зайди в мою студию, я тебе покажу, какие картинки я сделал. Я показывал твои фотографии разным людям, и всем очень нравится, говорит гоголевский Сашка.
Дело в том, что он меня все время фотографирует и, нужно сказать, неплохо.
Спасибо, Саша, я обязательно зайду завтра.
Его студия над нами, его жизнь это жизнь взаймы, он герой Достоевского, маленький человек в большом мире, и только его мать будет плакать над его судьбой.
Что, Юсука, нравится тебе Акута?
Что? Вежливо переспрашивает девочка.
Я спрашиваю, тебе нравится Акутагава? на ломаном английском языке спрашивает Ленька.
Ленька зовет Сашку первого Акутагавой или, по-простому, Акутой. Ленька наверняка Акутагаву не читал, но имя ему нравится. Такие люди встречаются везде, обычно на «диком» Западе они говорят «Достоевский и Солженицын» (часто просто не могут правильно произнести), в «декой» Европе «Акута», а на Востоке они просто улыбаются
Да, очень, улыбается японка и кивает лотосовой головой. Все смеются.
Когда вы смотрите на женщину, то на что больше всего обращаете свое внимание?
На ее руки.
Когда неделя подходила к концу и миссис Джексон довязывала последнюю петлю на шарфе мистера Худякова, когда голубые губы моря приветствовали белый с кракелюрами зад заезжей иностранки, и камни, что казались ровными и гладкими, все-таки въелись в ее ноги Тогда неглубокая боль все же заставила задуматься о жизни.
Она разложила красное махровое полотенце с белым якорем на Пятой авеню антисоветского города и подумала о таких материалистических вещах, как ее мать, оставленная в большом пространстве с гадкой болезнью в желудке.
Солнце с удовольствием входило в красивое длинное тело и старалось не внушать страха о последствиях обожженной кожи.
Негры в розовых сапогах, в шляпах со страусовыми перьями и с беленькими пудельками в бриллиантовых ошейниках предлагали за доллар отойти в мир иной. Отвергнув предложение нереального счастья, она подумала: «В общем-то, ведь вся разница жизни заключается только в двух словах уже и еще». Мне еще только восемнадцать лет, и: мне уже тридцать. Мысль об уже и еще так поразила ее, что она чуть не заплакала от жалости к себе самой, но для этого было слишком жарко.
Она и я лежали на спине в одних только маленьких трусиках цвета водорослей Адриатического моря, и южные итальянские жители могли с удовольствием лицезреть насмешливые, курносые грудки с высоты запущенной набережной и разваливающейся башни, что была вдруг превращена в маленький мечтательный ресторан.
Мы смотрели на солнце, которое казалось почти что черным из-за специальных пластиковых даже и не очков, а чего-то вроде крабьих наглазников с тонкой металлической проволочкой посередине.
Помнишь того вечно злого и никого не любящего, кроме себя? Так он сказал, что женщины не могут писать эротические романы, это всегда выглядит порнографией.
В большинстве случаев женщины более откровенны, чем мужчины. «Ты женщина и этим ты права!» патетично произношу я. Говорят, что я цинична. Ну, значит, не ханжа. Но что такое циник? Не есть ли это самый большой романтик, который получил столько брани и обид, что был вынужден обратиться к защитной маске цинизма? Кажется, я где-то это слышала или читала Конечно, на земле ничто не впервые
Когда я впервые
раскрыла дверь сауны, и меня обдало нежно горячим воздухом, я увидела женщину, которая, если бы даже и хотела, не смогла скрыть своего чувственного возбуждения, вытекающего крупными сладкими каплями длинной капризной сосны.
Тогда я очень смутилась и, улегшись на первую сухую деревянную полку, подумала о предстоящем знакомстве с этой чуть постанывающей женщиной. Я была уверена, что что-то должно произойти между нами здесь, в сауне, и моя фантазия, откинувшись в «Валентиновском танго», видела жаркую любовь все той же девочки из виноградника и мудрого повелителя, который с сожалением скажет: «И это пройдет».
Она спускалась с горы, и в ее тонких руках были полные ведра воды, на ее лбу блестели легкие капли пота, и дети, вымазанные гранатовым соком, весело кричали: «Кровь! Кровь!..»
Ее рука опустилась в голубоглазые ведра, и она почти что пропела: «Любовь это опасная игра, и кто серьезно играет в эту игру, тот выбирает серьезного партнера». Потом, как бы очнувшись: «А? Для чего я это сказала?» Вдруг выхватила руку из воды и брызнула на меня холодными каплями.
«Знаешь, твои руки прекраснее без колец», сказала я ей. Разве нашлись бы такие кольца в мире, о которых бы я сказала: «О, да, они прекраснее твоих пальцев», и тогда Тогда бы вся природа с ужасом замерла и страшное молчание выжидало. И вдруг человек в красном плаще с лицом, которого потом никогда не вспомнишь, когда проснешься (а не помнишь ты его потому, что его просто и не было), был все тот же серый тенетный мешок, а, может быть, не мешок сачок с двумя прорезями Невидимый ужас, знакомая смерть, и тогда человек в красном плаще размахнется «Не мертвых, а полуживых, царь-то их осьмиглавил». «Ах, крикнешь ты, возьмите ваши кольца назад и верните мне мои пальцы!» Какие у тебя тонкие руки, а пальцы таких не бывает. Можно, я подарю тебе это кольцо, это моя любовь, и просьба помнить до конца дней твоих. С возрастом память уже не так отчетливо видела их лица, но те, которые были не безразличны, запомнились, а больше всех их запомнилось из детства и юношества. Запомнилось и то, когда я посмотрела на ее грудь, и молоко ее показалось мне ужасно невкусным. Я прекрасно помню тот миг, когда грубо отпихнула ее, а вот как говорила она, что сегодня я от груди отказалась, этого не помню.