В Пат Ивленд.
Ну-ну, он смотрел на меня насмешливо и скептически, что, серьезно влюбилась?
Отстань.
Ну ладно, позвони, расскажешь, как развиваются события.
Ничего я тебе рассказывать не буду. Пока.
Ну, пока.
О чем ты думаешь? Ты все время молчишь, спрашивает Пат.
О тебе.
А что?
Что ты ужасно красива.
Пат жмурится и скалит зубы.
Ты тоже, говорит она в ответ мне. Скажи, то, что случилось, это уже было с кем-то до меня?
Я ничего не хочу ей рассказывать о Катрин, которая была мне навязана из-за моего хулиганства. Мое тайное и явное презрение к ней было не в мою пользу, поэтому я отвечаю:
Нет, никогда.
Тебе никогда не нравились женщины? Никогда?
Ну почему никогда, нравились, конечно. И особенно запомнилась одна. Я шла с мамой в метро. Мне было лет семь или восемь. Я вдруг увидела женщину, от чьей красоты меня бросило в жар. «Что с тобой? мама испуганно смотрела на меня. Тебе плохо? Ты вся красная, хочешь выйдем на улицу?» «Нет, ответила я, сейчас пройдет»
Между прочим, такие же взгляды маленьких девочек я сейчас ловлю на себе. И их изумленные глаза, и раскрытые рты всегда приводят меня в отличное настроение. Как правило, это очень хорошенькие девочки, с глазами романтиков. Я им всегда улыбаюсь в ответ, и мы понимаем, что будущее выиграно.
Ты ревнивая?
Не знаю, но думаю, что могу быть очень ревнивой. Впрочем, такого случая мне еще не представилось.
Значит, когда ты увидела меня, тебя тоже бросило в жар?
Да, второй раз в жизни.
Она смотрит на меня с улыбкой полководца, выигравшего битву:
Расскажи мне что-нибудь. Золи сказал мне, что ты поэт, это правда? Прочти какие-нибудь стихи.
Они не переведены на английский, а по-русски читать тебе нет смысла.
Ну расскажи какую-нибудь историю
В крепостной России дочка одного помещика ранним утром брала коляску, и в нее заместо лошадей запрягали тридцать молодых крепостных девиц. Садилась на козлы вместе с кучером и, погоняя «лошадок» кнутом, отправлялась на прогулку. А вернувшись, кричала-кричала: «Мама, овса лошадям!» В ясли для «лошадей» сыпались конфеты и печенье
Пат смотрит на меня с открытым от удивления кругленьким ртом.
Знаешь, говорю я ей, с тобой я чувствую себя хорошо, но не спокойно. Вот такого спокойствия, как в детстве, или после того, как нанюхаешься героина, нет.
Ты что, нюхаешь героин? с ужасом спрашивает она.
Нет, но один раз пробовала и, признаюсь, было ощущение полной свободы.
Не нюхай, это очень опасно.
Да, я знаю и обещаю тебе, что больше не буду.
Я смотрю на Пат, на ее мулатскую кошачью фигуру, на ее полуоткрытый маленький рот, на ее прекрасные руки, ноги, волосы Волшебное изделие порока, я люблю тебя! Но этого я ей не говорю, а на ее вопрос, что такое любовь, пересказываю глупую сказку провинциальной Катрин.
«Любовь это как ладони и песок. Если ты, не сжимая ладоней, хранишь горсть песка, то он почти не высыпается. А чем сильнее ты сжимаешь свои ладони, чтобы удержать полюбившийся песок, тем быстрей уйдет он сквозь твои пальцы».
Эта азиатская мудрость сухого акына так нравится Пат, что она широко раскрывает глаза и говорит:
О да, ты настоящий поэт. Расскажи мне что-нибудь еще.
Я смотрю на нее и молчу. Легкими пальцами она начинает делать мне массаж шеи. Я закрываю глаза и вижу свою дачу и
сад, заросший и таинственный, как парк в «Спящей красавице»
Вы знаете?..
Конечно, знаем.
Какой позор руками вышивать узор. Как это называется у вас там?
Срам.
Делай, Пат, делай мне массаж шеи. Я обожаю массаж.
Руки у тебя длинные и сильные.
Знаешь, говорит бабушка, тебя за это надо наказать. Но ей и самой весело, и, не сумев остаться строгой, она смеется.
Завтра приедет Наташа, говорит она, так что тебе не будет скучно.
Когда-то три подмосковные дачи принадлежали моему деду. Две стояли рядом, а самая большая находилась на другой стороне улицы, но тоже недалеко. Последняя была отдана под детский сад. Другая тоже была отобрана и долго пустовала, пока в ней, наконец, не поселилась семья Наташи. Ее отец быстро делал карьеру и скоро стал министром. Дед же Наташин был очень красиво стар. Он был в свое время каким-то партийным работником, не в пример моему, который не дождался расстрела и умер сам. Двадцати-восьми летний офицер царской охраны; кровь хлынула горлом, замер на улице.
Бабушка говорила, что и нашу дачу приходили отбирать. Советский солдат объявил, что она пойдет под приют для беспризорных детей. Бабушка попросила подождать минутку и вывела четверых маленьких детей. Пятый, грудной, был у нее на руках.
Эти тоже будут в этом же приюте или пойдут в другой? спросила она.
Бабушка была горда собой: и дачу-то она отстояла, и с губернатором балы открывала, и отец Сергей Михайловича, то есть мой прадед, хоть и пьяница был и игрок, но все же московского дворянства. Ей затыкали рот, так как говорить о таких вещах строго-настрого запрещалось, мой отец к этому времени уже занимал ответственный пост, и вся его биография официальная была другой: из потомственной рабочей семьи и точка.