Наверное, в этом камне есть железо. Иначе, почему он такой холодный и такой тяжелый?
Они поднялись по лестнице. Показались темные башни замка. Лиза взяла Алексея под руку:
А этот замок отсюда хорошо смотрится. Как говорится, вписывается в ландшафт. Хотя считается, что архитектуру нельзя вырывать из природного обрамления, из того места, где она создавалась. В принципе нельзя вырывать ничего ни скульптуру, ни картину. Ни человека сказала и вдруг подумала, что рядом с Алексеем она почти всегда забывает о своих проклятых проблемах о дурацких визах, деньгах, о своей неустроенности. И становится собой. Алеша верный чичероне, дарит ей Нью-Йорк. Тот Нью-Йорк, в который сам когда-то, наверняка, вживался не без труда. Еще у него есть старенькие родители. Еще он пишет роман. И он
Но ее рука вдруг выскользнула. Лиза неожиданно отстранилась от него. Почему? Может, потому что захотела сейчас обнять его крепко и гори огнем этот Рокфеллер со своим замком! целовать, целовать вечность, в губы, в глаза, в длинные ресницы Шубка ботики колокольцы
Сама испугалась этого желания. Ведь ложь все это. Нет колокольцев. Есть страх одиночества. Вот и придумала она себе этого влюбленного поэта. Потому что сил у нее больше нет. Сейчас ей хорошо, она даже уверена, что вечером поедет к нему. Но что же будет потом? Опять голые стены. Бой часов над головой. Мертвая дрожь по всему телу. Новый холод одиночества.
Или потому что она нищая, безъязыкая нелегалка? Поэтому с ней можно так легко?..
Ей захотелось повернуться и уйти. Сейчас. Немедленно. И больше никогда слышишь?! никогда
Мама пишет, что в Киеве выпал первый снег, промолвила она тихо.
Желваки дрогнули на скулах Алексея. Он почувствовал, что миг назад они едва не расстались.
А в Нью-Йорке еще тепло.
Всегда поражался, как Лиза преображается возле картин. Не раз они вдвоем ходили по залам Метрополитен музея. Алексея картины так не волновали. Вообще, если начистоту, он не разбирался в живописи. Он пытался искать в картинах историческую достоверность, философские мысли, сюжет, идею. Утешал себя тем, что его писатели-кумиры Толстой и Достоевский тоже разбирались в живописи довольно слабо. Ни черта они в ней не понимали. Зато Тургенев о-о тонкая эстетическая косточка, десятками лет плакал в своих Парижах и Римах перед полотнами
великих итальянцев
Такие вот, вовсе не подходящие к моменту мысли бродили в мозгу Алексея, когда они переходили из зала в зал. А перед его глазами в это время как-то отстраненно мелькали Мадонны, ангелы, волхвы, Лизины нежные руки, ее густые черные волосы.
Лиза не умолкала. Живопись раскрепощала ее. Она говорила с картинами и их создателями на одном языке. Итальянском ли, греческом своем, Алексею непонятном.
Она рассказывала об угасании церковного средневекового сознания и появлении светского, Возрожденческого. И гулко отзывался ее голос в этом почти пустом замке, где под позеленевшим гербом зияла пасть камина, погасшего сотни лет назад. Глаза ее горели, на губах пересохла помада. И мягко шуршала ткань расстегнутого плаща, и в руке ее болтался шарф.
Вошли в часовню. Тихо. Сумеречно. Сквозь крохотное витражное оконце льется серовато-синий свет. Лиза зачем-то набросила на голову шарф. Перекрестилась.
Алексей запомнил ее такой: голова покрыта черным. Крестится у Распятия.
Еще никогда он не говорил с нею о вере. И никогда не спрашивал, почему у нее крестик на груди. И не знает, почему почему он любит ее сейчас так, словно увидел впервые.
Ты хорошо вписываешься в этот интерьер, сказал он и тут же понял, что сморозил глупость.
Она улыбнулась:
Знаешь, я в детстве играла в «монастырь». Представляла себя монахиней. Исповедовала свои конфетные грехи архангелу Михаилу. Его икона висела у нас в спальне. Бабушкина икона, сказала Лиза, когда они вышли во дворик.
Твоя бабушка была православной?
Нет. Во время войны ее спас священник, прятал в женском монастыре. Я помню, правда, смутно, как в последний год перед смертью бабушка ходила то к раввину, то к священнику. А потом, вернувшись домой, рассуждала вслух об их словах. Мне тогда было тринадцать лет, вопросы Бога и смерти меня, естественно, не занимали. Это теперь, в мои тридцать пять и осеклась. Дура! Разве женщина говорит вслух о своем возрасте?!
Подошла к чугунной ограде. Зажала в кулаках холодные прутья, прижалась к ним.
Во рту у Лизы сухо, как огнем обожгло. Она знала, что Алексей стоит в полушаге, но не оборачивалась.
Камешек хрустнул под его ногой.
Мы забыли в машине твои перчатки, произнес он, не понимая, зачем кладет ей руки на плечи, зачем стягивает с ее головы черный кашемировый шарф зачем
Во дворике немолодая дама пила «пепси-колу» и удивленно смотрела, как у чугунной ограды слишком долго и слишком откровенно целуются какие-то двое. Не подростки. И вроде бы интеллигентного вида.
Утром он ушел. А Лиза сидела у себя в квартире перед зеркалом, запустив пальцы в волосы. Любит ли она его? Нужен ли он ей? И зачем ломать привычный строй своей жизни? Начинать сначала? Опять обжечься?.. Она хотела заранее утешить и пожалеть себя. Потому что боялась. Боялась, что правда, которую она сейчас откроет, окажется горькой и причинит ей боль.