Бог не потерпит меня. Его священники не выносят меня в этом мире. Даже если я достигну как-нибудь небес, Бог не пустит меня внутрь. Наверное, резолюцию уже приняли: "Этот человек опасен. Когда он приблизится - будьте бдительны!" Но им не стоит беспокоиться, я не собираюсь в их края.
Поэтому я сказал: "Эти двенадцать дней в американских тюрьмах, тюрьма в Англии на одну ночь, некоторый опыт в Греции… скоро я буду готов для кругосветного путешествия! Ведь прежде чем отправиться в ад, абсолютно необходима хоть какая-то тренировка. Я никогда не отправляюсь куда-либо без домашней подготовки!"
Слишком много осколков духа рассеял я по этим улицам, и слишком много детей моих стремлений бродят нагими меж этих холмов, и я не могу уйти от них легко и без боли.
Он говорит почти то же, что мог бы сказать и я. Как я могу оставить свое тело без всех вас? Мой корабль прибыл давным-давно, но я даже не смотрю на него.
Он прав. Каждый мастер будет чувствовать то же самое:
Слишком много осколков духа рассеял я по этим улицам, и слишком много детей моих стремлений бродят нагими меж этих холмов, и я не могу уйти от них легко и без боли.
Не одежду сбрасываю я сегодня, а собственными руками сдираю с себя кожу.
Не мысль я оставляю после себя, а сердце, умягченное голодом и жаждой.
- Хорошо, Вимал?
- Да, Мастер.
2. БЕСПРЕДЕЛЬНАЯ КАПЛЯ В БЕСПРЕДЕЛЬНЫЙ ОКЕАН
9 января 1987.
Возлюбленный Мастер,
Нельзя мне более медлить.
Море, которое зовет к себе все сущее, зовет и меня, и я должен отплыть.
Ибо остаться - значит замерзнуть, заледенеть, сделаться застывшим слепком, хотя часы ночные и пламенны.
Хотел бы я взять с собою все. Но как? Голос не может взять с собой язык и уста, которые дали ему крылья. Он должен устремляться в эфир один. И орел один летит к солнцу, оставив родное гнездо.
Дойдя до подножия холма, он вновь обернулся к морю и увидел, что его корабль приближается к берегу, а на палубе моряки - сыновья его земли.
И воззвала к ним его душа, и он сказал:
Сыновья праматери моей, вы, оседлавшие гребни волн, Сколько раз приплывали вы в моих снах. Вот вы пришли в мое пробуждение, которое есть - мой более глубокий сон.
Я готов пуститься в плавание, и мое нетерпение, подняв все паруса, ждет ветра.
Лишь глотну этого спокойного воздуха, взгляну с любовью назад, и тогда я встану среди вас, - мореплаватель среди мореплавателей.
О, бескрайнее море, дремлющая мать, только в тебе находят мир и свободу река и ручей.
Лишь один поворот сделает этот ручей, лишь еще один его всплеск раздастся на этой поляне, - и я вольюсь в тебя, беспредельная капля в беспредельный океан.
Альмустафа говорит: …Нельзя мне более медлить. Море, которое зовет к себе все сущее, зовет и меня, и я должен отплыть.
Это переживание всех, кто пробудился к своей реальности, чья духовная сущность реализована. Их работа на себя завершена; им не нужно больше медлить в темных долинах жизни. Но они медлят, пока сущее позволяет им.
Причина в трансформации, преображении: как только вы узнаете себя, ваша страсть - та же энергия, которая тянула вас вниз и вниз, - становится новой силой. Отсюда слово сострадание - страсть становится состраданием*, вожделение становится любовью. У страсти тысяча и одна проблема; у сострадания только одна проблема.
Мне вспоминается Гаутама Будда. Говорят… слова не важны, но смысл - самое прекрасное и самое значительное, что можно пережить. Когда Гаутама Будда стал просветленным, была ночь полнолуния. В первый раз он столкнулся с новой проблемой. Он сталкивался со многими проблемами - и из-за того, что он был способен решить все эти проблемы, он даже не осознавал прежде, что эта проблема, последняя, тоже появится в определенный момент путешествия к звездам. Это было сострадание.
Когда он стал просветленным, исчезли все его собственные волнения, тревоги, как будто их никогда не существовало прежде, как будто он спал, и это было просто ночным кошмаром. Теперь он пробудился, все эти сновидения исчезли. Однако нечто новое - настолько новое, что он даже не грезил о нем, - внезапно стало всем его существованием.
Называется это состояние состраданием. Вся энергия, которая раньше вовлекалась в страсть, очистилась и утончилась. Она уже не движется вниз, она раскрывает свои крылья и готова лететь. А как же те миллионы и миллионы людей, которые до сих пор блуждают в темноте, в слепоте? Неужели он настолько эгоистичен, что забудет о них? - друзей и врагов, любивших и тех, кто ненавидел его, людей, лелеявших его всю жизнь, и людей, желавших уничтожить его. Но когда возникает сострадание, различие между врагом и другом исчезает. Теперь весь караван человечества - просто спутники. Следует ли ему оглядываться, или просто идти вперед и исчезнуть в тотальном блаженстве? Он подошел к точке, в которой для него исчезли все препятствия. Он может двигаться и летать, подобно орлу в открытом небе истины, красоты, благодати - сатьям, шивам, сумдерам.
Но как же те, кто остался позади? Может, они и ненавидели его - они таки ненавидели его, на его жизнь покушались много раз. Но в тот миг, когда возникает сострадание, чувствуешь его даже к тем, кто предпринял все усилия, чтобы уничтожить тебя, уничтожить твое послание, разрушить тебя настолько полно, чтобы и само имя исчезло, забылось. Но все же… и они человеческие существа, стоящие перед лицом тех же тревог, тех же проблем, той же зависти; страдающие в том же аду.
Passion - страсть; compassion - сострадание.
История говорит, что Будда остановился у врат рая, ради которого трудился всю жизнь. Была музыка, празднество, потому что лишь изредка дверь открывается; лишь изредка появляется человек, восходящий к таким высотам, что рай может ликовать. Привратники просили, приглашали: "Ты прибыл! Входи". Но они были удивлены - он выглядел грустным, потому что не думал в этот миг о рае и его благословении. Он задумался о миллионах душ, блуждающих, не ведающих куда идти, не знающих что делать, страдающих в страшных мучениях.
Может, ему возвратиться и забыть все о рае и его удовольствиях, его вечной жизни, всех его мгновениях ликования? Он достиг его огромными усилиями. Теперь он прибыл, и рай празднует, принимая его, - но должен ли он вступить во врата? Ведь это будет огромный эгоизм, безобразие, недостойное такого человека, как Гаутама Будда.
Он сказал привратникам: "Пожалуйста, затворите двери. Я не могу войти. Я буду ждать до тех пор, пока последнее человеческое существо не войдет в рай. Я буду последней человеческой душой, и эти двери больше не откроются после того, как войду я.
Возможно, потребуется вечность, но это не имеет значения. Я вижу миллионы грустных лиц, сердца, полные слез, людей, никогда не улыбавшихся, вся их жизнь - это адское пламя. Нет. Пожалуйста, закройте двери. Я боюсь - при открытых дверях в какой-то миг слабости я могу соблазниться и войти".
Будда все еще стоит перед райскими вратами - потому что все мы до сих пор идем наощупь - ради нас, ради миллионов ушедших, и ради миллионов других, которые еще придут.
Может быть, это всего лишь прекрасная сказка, однако она содержит чистую, незамутненную истину.
Альмустафа в том же положении. Его корабль прибыл, нельзя более медлить… Он все еще хочет быть в мире. Он полюбил мир, - хоть здесь и были темные ночи… но здесь были и прекрасные солнечные восходы; были шипы, но были и прекрасные розы. Хоть здесь были люди, которые пытались убить его, но были и люди, готовые умереть ради него в любой миг - было бы довольно одного его слова. Тысячи людей говорили ему всем своим сердцем и существом:
буддам шаранам гаччами - я преклоняюсь перед просветленным; сангхам шаранам гаччами - я преклоняюсь не только перед просветленным, но и перед общиной, возникшей вокруг него, - перед всеми искателями.
Дхаммам шаранам гаччами - не только перед Буддой, не только перед его общиной, но и перед его посланием.
Они тоже были там.
Будда остался у врат - быть может, та же ситуация возникает в жизни каждого мистика. Но у сущего определенные космические законы: оно никогда не делает никаких исключений. Вот почему я сказал, что это прекрасная сказка, выражающая истину огромного значения. Не забывайте: сущее не допускает исключений - Будда это или нет. Если вы прибыли, вы прибыли. Мне известно из собственного опыта: нет ворот в рай и нет привратников… нельзя мне более медлить.
Альмустафа хочет помедлить чуть-чуть, но это против правил нашей подлинной жизни. Он вынужден идти; ему придется идти - с глубокой грустью в сердце.
Он достиг блаженства, умиротворения, безмолвия, безмятежности. Он расцвел тысячами цветов. Его весна пришла… но другие все еще зерна. Миллионы даже забыли, что они зерна, что у них есть возможность, расти.
Поэтому каждой реализованной душе хотелось бы чуть-чуть задержаться, чтобы сказать то, что сказать почти невозможно… но то, что невозможно высказать, можно, по крайней мере, продемонстрировать, - если не словами, так молчанием.
Ему хотелось бы помедлить немного, чтобы живущие в темноте люди смогли увидеть возможности человека - его аромат, его присутствие, - помедлить немного, чтобы хоть некоторые смогли напиться от его глаз, его присутствия, его милости. И вот, когда он способен стать мостом между этими двумя несоединимыми мирами, правила не позволяют этого. Как бы сильно он ни хотел помедлить, он должен будет идти: