Пришли также другие и умоляли его. Но он не ответил им.
Эти "другие" - президенты, премьер-министры, губернаторы, полицейские уполномоченные - все виды слепых и глухих людей. Они увидели, что целый Орфалес устремился к тому безумному парню Альмустафе, эти так называемые лидеры людей, а на самом деле последователи толпы, ведь это толпа дает им власть. Куда бы ни двигалась толпа, лидер претендует на то, что это он показывает им путь. Он продолжает подсматривать - есть ли позади него толпа или нет. Все лидеры - просто последователи своих собственных последователей. Из-за этих глупых людей мир остается жалким, безумным, глупым.
Пришли также другие… Альмустафа отвечал невинным людям, которые говорили ему: "Прости нас: мы знали тебя, и все же мы увидели твое лицо в первый раз. Какое несчастье, что это день твоего ухода; ты был среди нас двенадцать лет, а мы считали тебя просто создателем грез. Прости нас. Не уходи, побудь с нами еще немного. Раздели твою истину с нами; сейчас мы готовы".
Но потом прибыли слепые, глухие, всезнающие. И из-за того, что все простые люди, толпы их, были под таким сильным впечатлением от самого присутствия Альмустафы, они тоже умоляли его - но это было лицемерием. Те проблемы не были подлинными; они не исходили из их собственных сердец. Они просто показывали людям: "Не только вы признали его, мы тоже признали его". Они всегда хотят убедить людей: "Мы впереди вас".
Но Альмустафу не обманешь, невозможно обмануть.
…Но он не отвечал им. Напротив: Он только склонил свою голову; и те, что стояли рядом, видели его слезы, падающие ему на грудь.
Те слезы - его ответ этим людям, которые все еще притворяются. В момент отъезда - когда бескультурные, нецивилизованные, необразованные и бедные признали - они все еще не могут признать, они не могут увидеть. Сильные слепы. Знающие слепы.
Он плачет, слезы падают ему на грудь, - от сострадания: "Что за люди правят миром?"
Губернатор Калифорнии захотел встретиться со мной. Он прислал посыльного. Я сказал: "Я доступен. Он должен был прийти сам, а не присылать вас. Что мешает ему? Если бы я захотел увидеться с ним, я пошел бы и постучал в его дверь; именно так надлежит поступать. Он должен прийти и постучать в мою дверь. Каждому добро пожаловать". Женщина, приходившая с поручением, сказала: "Но он губернатор".
Я сказал: "Он может быть Богом - и тогда, если ему захочется встретиться со мной, он должен прийти". Однако власть, престиж, респектабельность… Один президент Индии, Джакархуссейн, прислал поручение с одним из старейших членов парламента, Сетхом Говиндасом, - и я принял Сетха Говиндаса. Он попытался убедить меня.
Я сказал: "Забудь это. Если он хочет увидеть меня и встретиться со мной, я доступен, но мне незачем ходить в президентский дом".
Он сказал: "Ты не понимаешь, он может оказать огромную помощь".
Я сказал: "Всю свою жизнь я доверял только сущему, а не чьей-то помощи".
Фактически, это была его проблема, ведь если бы ему удалось проводить меня к президенту, он обязал бы президента. Но мой прямой отказ… он сказал: "Как же мне сообщить это ему?"
Я сказал: "Повтори точно мои слова: жаждущие приходят к источнику, а не источник бегает за жаждущими людьми. Жаждущий человек может быть президентом, это не имеет значения; нищий или император, кем бы он ни был, если он жаждет, то должен прийти к источнику".
Я тоже плакал, потому что я тоже встречал столько слепых людей. Даже мои собственные саньясины иногда пытались убедить меня: "Если губернатор, премьер-министр или президент благоволит к тебе, то эти мелкие сошки, полицейские уполномоченные и другие, не будут изводить тебя. Наоборот, они будут приветствовать тебя".
Я сказал: "Я не бизнесмен".
Мой отец часто говорил мне: "Ты прекрасно знаешь, что нехорошо спать и прятать свою голову и лицо под одеялом. Это негигиенично".
Я говорил: "Я знаю. Но у меня нет никакого другого времени для моих слез".
Темной ночью, накрывшись одеялом, я могу рыдать и плакать от всего сердца, видя всевозможную глупость, происходящую вокруг во всем мире.
И если вы скажете этим людям: "Вы причина того, что земля становится адом", - они будут раздосадованы, они будут раздражены. Они станут мстительными. Теперь, по крайней мере, я могу утверждать: ни у кого за всю историю человека не было так много врагов, как у меня. Это в полном смысле слова большое отличие. А я не вредил никому.
Я приложил все усилия, чтобы разбудить вас, вручить послание, которое я несу в своем сердце, поделиться моим безмолвием и моим блаженством. А люди раздосадованы, раздражены. Почти все страны мира решили, что я не имею права ступать на их землю.
Я полагал, что хотя бы моя родная страна поступит по-другому, но я ошибся.
Идиоты есть идиоты.
Американцы они или индийцы, безразлично.
Я находился в Бомбее. Один из лидеров, президент некоей влиятельной политической группировки, написал письмо главному министру и прислал копию мне. Письмо уведомляло главного министра, что мое присутствие в Бомбее осквернит атмосферу.
Я сказал: "Боже мой, может ли кто-либо осквернить Бомбей? Наихудший город во всем мире…" Четыре месяца я был там: я никуда не выходил ни разу, я никогда не выглядывал из своего окна, я оставался в совершенно закрытой комнате, - и все же запах был неистребим… Как будто вы сидите в туалете! Вот что такое Бомбей.
Я начал думать, как можно осквернить его еще больше, но, стыдно признаться, не мог найти никакого способа. Это выше моих сил.
А затем было оказано давление на одного из моих саньясинов, в доме у которого я гостил четыре месяца: если я не удалюсь из его дома, он, его семья и его дом вместе со мной будут сожжены.
Иногда не знаешь - плакать или смеяться.
Кто-то непрерывно звонил по телефону каждый день: "Когда вы прибываете в Пуну? Я полицейский офицер и должен знать это, чтобы обеспечить вашу охрану".
Мы справлялись в полиции Бомбея, мы справлялись в полиции Пуны - нам отвечали: "Мы не звонили вам. Кто-то выдает себя за полицейского офицера".
Я собирался прибыть в прошлое воскресение, но мой хозяин настолько встревожился, что попросил защиты у полиции. В ночь на субботу полиция информировала его: "Мы можем обеспечить вашу защиту до Тана. Дальше вам придется просить другой округ, до Чинчвада; от Чинчвада вам придется просить у полиции Чинчвада защиту вплоть до Пуны".
Я сказал ему: "Не беспокойся. Чем просить защиты у этих людей… Знаю, я их защиту".
"Что ты имеешь в виду?" - спросил он.
Я сказал: "Когда меня арестовали в Америке, я был в наручниках, тяжелая цепь вокруг пояса, цепи на моих ногах. Я не мог даже идти. Они боялись, что вдоль всей улицы будут люди, и я могу поднять свои руки; поэтому они наложили еще одну цепь, соединяющую мои наручники с цепью вокруг пояса, так что я не мог двинуть руками. Они бросились как безумные в свой автомобиль… а причина была в людях, которые стояли вокруг, - они махали и показывали мне знак победы. Тогда я понял, почему они так спешили: вокруг были фотографы, вокруг были представители прессы, и если они увидят, что люди приветствуют меня, - а меня арестовали без всякого ордера на арест, - то будет похоже, что все разговоры о демократии просто вздор. Бесконечная пропаганда о правах личности, о свободе слова, просто дурачит весь мир".
Судебный исполнитель, сидевший в автомобиле спереди, провожая меня в тюрьму, сказал: "Здесь вы абсолютно защищены".
Я сказал: "О чем вы? Если быть в наручниках, закованным - это защита, то сначала предоставьте ее своему президенту, своим губернаторам, ведь их жизни в постоянной опасности. В Америке двадцать процентов президентов было убито. Это не малое число. Держите всех своих президентов в тюрьме, а не говорите мне ерунду!"
Сторонясь полицейской защиты, - потому что я видел полицейскую защиту, - вместо того чтобы отправляться из Бомбея в воскресенье, я выехал в субботу ночью. Мой хозяин не был уверен, но на следующее утро его убедили, - его дом окружили пятнадцать полисменов с винтовками.
Он был со мной, и его семья сообщила ему: "Полиция вокруг дома. Мы почти под арестом, и говорим, что Бхагван уехал прошлой ночью".
Они сказали полиции: "Вашей защиты просили, но потом он уехал сегодня в двенадцать часов. Зачем вы прибыли утром с винтовками? И мы просили только шесть полицейских офицеров в штатском - зачем целый полк?"
Они оставались целый день, считая, что я могу уехать в двенадцать. В конце концов, они подумали, что, возможно, меня нет в доме. Тогда начальник сказал сыну моего саньясина: "Бхагван обманул нас".
Странно - мы просили защиты, но если мы не хотим, вы не вправе навязывать ее нам - "мы будем охранять вас, хотите вы этого или нет".
Откуда же возник разговор об обмане?
Я добрался сюда в четыре часа ночи, и через три часа полиция была здесь. Я спал. Когда я открыл глаза, я увидел двоих полицейских у себя в спальне.
Я сказал: "Я никогда не вижу снов, особенно кошмарных. Как же эти птицы ухитрились попасть внутрь?" Я спросил: "У вас есть какой-нибудь ордер на обыск?" - У них его не оказалось. - "Тогда почему вы вошли в мою частную спальню?"
Они сказали: "Мы должны вручить вам уведомление". Иногда удивляешься, не пользуемся ли мы словами во сне. Это способ вручать уведомление? Это способ обслуживать людей? Все это слуги людей; мы платим им. Они должны вести себя как слуги… но они ведут себя как хозяева.
Я сказал: "Я не совершал никакого преступления. Я просто поспал три часа, это преступление?"