являлся, словно из земли вырастал и, сдвинув каблуки и заложив за спину руки, стоял перед барином угрюмый и как бы злой, но усердный слуга!
Щедр был Алексей Сергеич не по состоянию; но не любил, когда его величали благодетелем. «Какой я вам, сударь, благодетель!.. Я себе благо делаю а не вам, сударь мой!» (когда он гневался или негодовал, он всегда «выкал»). «Нищему, говаривал он, подай раз, подай два, подай три Ну, а коли он в четвертый раз придет подать ему ты все-таки подай, только прибавь при сем: ты бы, братец, чем бы другим поработал не всё ртом». «Дяденька, спросишь его, бывало, если же нищий и после этого в пятый раз придет?» «А ты и в пятый раз подай». Больных, которые к нему прибегали за помощью, он на свой счет лечил хотя сам в докторов не верил и никогда за ними не посылал. «Матушка-покойница, уверял он, ото всех болезней прованским маслом с солью лечила и внутрь давала и натирала и всё прекрасно проходило. А матушка моя кто такая была? При Петре Первом рожденье свое имела ты только это сообрази!»
Русский человек был Алексей Сергеич во всем: любил одни русские кушанья, любил русские песни а гармонику, «фабричную выдумку», ненавидел; любил глядеть на хороводы девок, на пляску баб; в молодости он сам, говорят, пел заливисто и плясал лихо; любил париться в бане да так сильно париться, что Иринарх, который, служа ему банщиком, сек его березовым, в пиве вымоченным веником, тер мочалкой, тер суконкой, катал намыленным пузырем по барским членам, этот вернопреданный Иринарх всякий раз, бывало, говаривал, слезая с полка, красный, как «новый медный статуй»: «Ну, на сей раз я, раб божий, Иринарх Тоболеев, еще уцелел Что-то будет в следующий?»
И говорил Алексей Сергеич славным русским языком, несколько старомодным, но вкусным и чистым, как ключевая вода, то и дело пересыпая речь любимыми словцами: «по чести, помилуй бог, как-никак, сударь да сударик»
А впрочем, будет о нем. Побеседуем об Алексей Сергеичевой супруге, Маланье Павловне.
Была Маланья Павловна московская уроженка, первой слыла красавицей по Москве, la Vénus de Moscou . Я ее зазнал уже старой, худой женщиной, с тонкими, но незначительными чертами лица, с заячьими кривыми зубками в крошечном ротике, со множеством мелко завитых желтых кудряшек на лбу, с крашеными бровями. Ходила она постоянно в пирамидальном чепце с розовыми лентами, высоком крагене вокруг шеи, белом коротком платье и прюнелевых башмаках на красных каблучках; а сверху платья носила кофту из голубого атласу, со спущенным с правого плеча рукавом. Точно такой туалет был на ней в самый Петров день 1789 года! Пошла она в тот день, еще девицей будучи, с родными на Ходынское поле, посмотреть знаменитый кулачный бой, устроенный Орловым. «И граф Алексей Григорьевич (о, сколько раз слышал я этот рассказ!) заметив меня, подошел, поклонился низехонько, взяв шляпу в обе руки, и сказал так: Красавица писаная, сказал он, что ты это рукав с плечика спустила? Аль тоже на кулачки со мной побиться желаешь?.. Изволь; только напредки говорю тебе: победила ты меня сдаюсь! И я твой есмь пленник!.. И все на нас смотрели и удивлялись». И самый этот туалет она с тех пор постоянно носила. «Только не чепец тогда был на мне а шляпа а-ля бержер де Трианон; и хотя я и напудренная была но волосы мои, как золото, так и сквозили, так и сквозили!» Маланья Павловна была глупа, что называется, до святости; болтала зря, словно и сама хорошенько не знала, что это у ней из уст выходит, и всё больше об Орлове. Орлов стал, можно сказать, главным интересом ее жизни. Она обыкновенно входила нет! вплывала, мерно двигая головою, как пава, в комнату, становилась посередине, как-то странно вывернув одну ногу и придерживая двумя пальцами конец спущенного рукава (должно быть, эта поза тоже когда-нибудь понравилась Орлову); горделиво-небрежно взглядывала кругом, как оно и следует красавице, даже пофыркивала и шептала: «Вот еще!», точно к ней какой-либо назойливый кавалер-супирант приставал с комплиментами, и вдруг уходила, топнув каблучком и дернув плечиком. Табак она тоже нюхала шпанский, из крошечной бонбоньерки, доставая его крошечной золотой ложечкой, и от времени до времени, особенно когда появлялось новое лицо, подносила снизу не к глазам, а к носу (она видела отлично) двойной лорнет, в виде рогульки, щеголяя и вертя беленькой ручкой с отделенным пальчиком. Сколько раз описывала мне Маланья Павловна свою свадьбу в церкви Вознесения, что на Арбате, такая хорошая церковь! и как вся Москва тут присутствовала давка была какая! ужасти! Экипажи цугом, золотые кареты, скороходы один
скороход графа Завадовского даже под колесо попал! И венчал нас сам архиерей и предику какую сказал! все плакали куда я ни посмотрю, всё слезы, слезы а у генерал-губернатора лошади были тигровой масти И сколько цветов, цветов нанесли!.. Завалили цветами! И как по этому случаю один иностранец, богатый-пребогатый, от любви застрелился и как Орлов тоже тут присутствовал И, приблизившись к Алексею Сергеичу, поздравил его и назвал его счастливчиком Счастливчик, мол, ты, брат губошлеп! И как, в ответ на эти слова, Алексей Сергеич так чудесно поклонился и махнул плюмажем шляпы по полу слева направо Дескать, ваше сиятельство, теперь между вами и моей супругой есть черта, которую вы не преступите! И Орлов, Алексей Григорьевич, тотчас понял и похвалил. О! Это был такой человек! такой человек! А то, в другой раз, мы с Алексисом были у него на бале я уже замужем была и какие были на нем чудесные бриллиантовые пуговицы! И я не выдержала, похвалила. Какие, говорю, у вас, граф, чудесные бриллианты! А он, взяв тут же со стола нож, отрезал одну пуговицу и презентовал мне ее и сказал: «У вас, голубушка, в глазах во сто крат лучше бриллианты; станьте-ка перед зеркалом да посравните». И я стала, и он стал со мной рядом. «Ну что? кто прав?» говорит, а сам глазами так и водит, так и водит вокруг меня. И Алексей Сергеич тут очень сконфузился; но я ему сказала: «Алексис, сказала я ему, ты, пожалуйста, не конфузься; ты должен лучше меня знать». И он мне ответил: «Будь покойна, Мелани́!» И самые эти бриллианты у меня теперь вокруг медальона Алексея Григорьевича ты, чай, видел, голубчик, я его по праздникам на плече ношу, на георгиевской ленте потому храбрый был он очень герой, георгиевский кавалер: турку сжег!