Час спустя он уже сидел в телеге, снова одетый черкесом, снова розовый и веселый, и когда лошади тронулись с места, он гикнул, сорвал папаху с головы и, размахивая ею над головою, отвешивал поклон за поклоном. Перед самым отъездом он долго и крепко обнимал меня и лепетал: «Благодетель, благодетель спасти меня нельзя!» Он даже к дамам сбегал и ручки у них перецеловал, на колени становился, взывал к богу и прощенья просил! Катю я потом застал в слезах.
А кучер, с которым отправился Миша, вернувшись, доложил мне, что довез его до первого кабака на шоссе и что там «они и застряли», стали угощать всех без разбору и скоро пришли в бесчувствие.
С тех пор я уже не встречался с Мишей, но окончательную судьбу его я узнал следующим образом.
Я увидал женщину лет двадцати пяти, в одежде мещанки, с большим платком на голове. Лицо простое, кругловатое, не лишенное приятности; взгляд понурый и немного печальный, движения застенчивые.
Вы госпожа Полтева? спросил я и попросил ее сесть.
Точно так-с, отвечала она тихим голосом и не садясь. Я вдова вашего племянника Михаила Андреевича Полтева.
Михаил Андреевич скончался? Давно ли? Да сядьте, прошу вас.
Она опустилась на стул.
Второй месяц пошел.
И давно вы за него замуж вышли?
Я с ним всего год пожила.
Вы теперь откуда?
Я из-под Тулы Село там есть Знаменское-Глушково может быть, изволите знать. Я тамошнего дьячка дочь. Мы с Михаилом Андреичем там и жили Он у моего батюшки поселился. Всего год мы с ним пожили.
У молодой женщины слегка задергались губы и она поднесла к ним руку. Казалось, она собиралась заплакать однако одолела себя, откашлянулась.
Мне Михаил Андреевич покойный, продолжала она, перед смертью наказал к вам съездить; беспременно, говорит, съезди! И сказал он мне, чтобы я поблагодарила вас за всю вашу доброту и чтобы передала вам вот эту эту самую вещицу (она достала из кармана небольшой сверток), которую он всегда при себе имел И Михаил Андреевич сказал если вам угодно будет принять это на память, так чтобы вы не побрезговали Другим, говорит, я ничем отдарить их то есть вас не могу
В сверточке находилась небольшая серебряная чашечка с вензелем Мишиной матери. Эту чашечку я часто видал в Мишиных руках и раз он даже сказал мне, говоря про одного бедняка, что, стало быть, он гол, коли у него ни чашечки, ни плошечки, а у меня вот хоть эта есть!
Я поблагодарил, взял чашечку и спросил: какой болезнью умер Миша? Вероятно
Тут я прикусил язык но молодая женщина поняла мою недомолвку Она быстро взглянула на меня, потом потупилась, печально улыбнулась и тотчас же промолвила:
Ах нет! это уж он совсем бросил, с тех пор как со мной спознался Только здоровье его было какое?!. Потерянное совсем. Как бросил пить, так сейчас болезнь его и обнаружилась. Такой он стал степенный; всё отцу подсоблять хотел, по хозяйству, аль в огороде или какая другая случалась работа даром, что дворянского был роду. Только где сил взять?.. Тоже по письменной части хотел было заняться часть эту, вам известно, он знал прекрасно ; но руки у него тряслись и перо держать он не мог как следует Всё себя упрекал: белоручка, мол, я, никому добра не делал, не
помогал, не трудился! Убивался он очень об этом о самом Говорил, что народ, мол, наш трудится а мы что?.. Ах, Николай Николаич, хороший он был человек и меня любил и я Ах, извините
Тут молодая женщина впрямь заплакала. Хотелось бы мне ее утешить да не знал я, как.
Остался ли у вас ребеночек? спросил я наконец.
Она вздохнула.
Нет, не остался Да где уж тут! И слезы полились еще сильнее.
Так вот чем разрешились Мишины скитанья по мытарствам, завершил старик П. свой рассказ. Вы, господа, конечно, согласитесь со мною, что я имел право назвать его отчаянным; но, вероятно, согласитесь также и в том, что он не походил на нынешних отчаянных, хотя, полагать надо, иной философ и нашел бы родственные черты между ним и ими. И там и тут жажда самоистребления, тоска, неудовлетворенность А с чего это всё берется, предоставляю судить именно философу.
Песнь торжествующей любви (MDXLII)
В одно и то же время с ними проживала в Ферраре девица по имени Валерия. Ее считали одной из первых красавиц города, хотя видеть ее можно было очень редко, так как она вела жизнь уединенную и выходила из дому только в церковь да в большие праздники на гулянье. Она жила с своей матерью, благородной, но небогатой вдовою, у которой не было других детей. Всякому, кому только ни встречалась Валерия, она внушала чувство невольного удивления и столь же невольного, нежного уважения: так скромна была ее осанка, так мало, казалось, сознавала она сама всю силу своих прелестей. Иные, правда,